Больше нечего терять

А на крыше тепло. На крыше вовсю разлёгся ранний июнь и знай себе греет растрескавшееся старое покрытие и выходы вентиляционных шахт. Совсем рядом с нами разлёгся и так и слепит солнцем по глазам. Так греет, что невольно руки потянутся к молнии на куртке. Расстегнуть хотя бы наполовину, чтобы не так пекло. Расстегнуть хотя бы воротник, чтобы не свариться в собственном соку, да лень, расплывшаяся по телу, мешает. Такое себе блюдо выйдет, даже общажные тараканы вряд ли оценят. Даже эти жрущие всё и вся коричневые монстры, что не боятся ни старой доброй "Машеньки" в мелках, ни, если верить слухам, обыкновенных лёгких тапок. Как говорит Кир, бронированные. Как говорит Кир, танки, заточенная по самое не ебись просто броня. Плюс десять к прожорливости, плюс двести к иммунитету к магии отравления и никаких минусов. Как говорит Кир, лежащий на моём плече и задумчиво теребящий дырку на джинсах, что расползлась чуть выше коленки. Вообще изначально это был просто узкий разрез с парой торчащих ниток, но у кого-то слишком уж подвижные пальцы, которым лишь бы подёргать и распустить. Пальцы, которые, сколько ни хватай, всё равно выберутся и вернутся к прерванному занятию. Пальцы, что задумчиво накручивают светлую нитку на фалангу и тянут так, что вот-вот оторвётся. Либо нитка, либо обмотанный синеющий палец. – Даже если покалечишься, всё равно придётся идти на экзамен, – изрекаю вовсе не так глубокомысленно, как хотелось бы, но и без смеха в голосе. А значит, и так покатит. Слишком расслаблен, чтобы цепляться или затевать спор всерьёз. – Угу… – отвечает куда-то в мою шею и, повернув голову, прикусывает за выступающий угол челюсти. Такой же разморённый теплом и ленивый. – Боюсь, что даже смерть не избавит меня от этого экзамена. – Спорное, конечно, утверждение, но проверять всё-таки не будем. Ты мне, знаешь ли, дорог как память. – Только как память? – Ну, ещё как хранилище мелочи, жетонов на метро и моих сигарет, – перечисляю, ожидая, что начнёт лупить ещё на середине фразы, но отчего-то и не дёргается даже, и не бурчит. Усмехается только, приподнявшись на локте, нависает надо мной, долго глядит сверху вниз и осторожно указательным пальцем сдвигает на лоб мои солнечные очки. Жмурюсь тут же, вытягиваю ладонь, стремясь прикрыть глаза, но и её перехватывает тоже, сжимает в своей и опускает на мой живот. – Что, даже не поспорим? Вместо ответа легонько бодает в подбородок и тут же целует туда же. Вместо ответа трётся о щёку и, разогретый июньским солнцем, кажется даже не таким острым, как обычно. Даже несмотря на то, что неловко ткнул локтем под рёбра. Разогретый солнцем, кажется уютным, так и тянет уткнуться куда-нибудь в его капюшон да отрубиться прямо на крыше. Отрубиться, и плевать на тренировку и то, что, прогуляв её, я гарантированно выпишу себе билет в Пиздюлэнд, который тренер вручит мне прямо в руки. Отрубиться можно и так, запрокинув голову и, чтобы не слепило, закрыв глаза. Отрубиться можно и так, делая вид, что не ощущаю, как касается губами моего подбородка, а после и нижней губы. Осторожно и почти невесомо. Осторожно и медленно, скорее играя, нежели желая поцеловать по-настоящему. Скорее просто ласкается, перебрасывает через меня ногу, которую я тут же подхватываю под коленом и увожу выше. Крыша твёрдая и ещё вся в мелком сору, нанесённом ветром. Крыша твёрдая, но лежать вот так безумно удобно, особенно когда торопиться некуда. У него экзамен только через час, моя тренировка ещё позже. Моя тренировка, что значима больше чем госы и даже марсианское нашествие вместе взятые. По словам тренера, разумеется. Протягиваю руку вперёд и гляжу на солнце сквозь свои растопыренные пальцы. Щурю сначала один глаз, после, отмахнувшись от щекотного прикосновения к челюсти, второй… – Это нервный тик или неспособность опустить очки вниз? В самом деле же, очки на голове. Вот так и попробуй не признать, что после двадцати не растёшь уже, а стареешь. Отмахиваюсь от него, слишком лениво сейчас выдумывать что-то в ответ, и Кир сам опускает оправу на мой нос. Поправляет её, довольно хмыкает и снова тянется целоваться. По подбородку ведёт приоткрытым ртом, избегая губ, касается кончика носа и в итоге вовсе забрасывает на меня ногу, решив, видимо, что этого будет достаточно. Можно не забираться сверху, и плевать, что мы одни на этой крыше и хера с два сюда можно подняться, не оповестив всю округу скрипом старой лестницы. Можно не забираться сверху, потому что жарко, и вообще не очень чисто, и… Всё-таки перекатывается и садится неловко, ткнув коленкой под мои рёбра. Улыбаюсь только в ответ и прикусываю губу, глядя на него через тёмные стёкла. Улыбаюсь в ответ, и в голову тут же лезет всякая романтическая чушь о том, что вот оно – моё солнце. Солнце, от которого не нужно отгораживаться. Солнце, которое не выжигает, а светит приглушённо мягко. И в такие моменты, протягивая руку уже не для того, чтобы отгородиться, защитить глаза, а коснуться лацкана его джинсовки или подбородка, тут как повезёт, невольно задумываешься: а может, так и будет всегда? Может, так будет насовсем? Может, вот так, молча, и есть как надо? Может, так совсем правильно? Может то, что вот так, молча, горбится, склоняясь всё ниже и ниже, и есть истина? Эталон? Привстаю на локтях, чтобы удобнее было, и просто жду, пока дотянется. Расстёгивает мою куртку сам, видно, чтобы было удобнее держаться, и, не размениваясь на всякие пошлости и нежности, которыми только что сам сыпал в избытке, накрывает мои губы своими. Кусает сразу же, затаскивая мою нижнюю в свой рот. Облизывает её, от края до края языком ведёт и, отпустив, сразу переключается на мой язык. Хочет покомандовать немного, и я легко допускаю это. Сажусь вовсе, но всё равно оказываюсь значительно ниже и запрокидываю голову назад, чтобы Киру было удобнее. И гладить по скулам пальцами, и всё остальное. И гладить по скулам, и нависать, и целовать, целовать, целовать… До дрожи в коленках и пальцах, что всё ещё пытаются покарябать неподатливое покрытие крыши. А солнце жарит. Припекает и затылок, и спину. А солнце будто нарочно переползло повыше и плавит. Обоих. Жарко снаружи и внутри. "Жарко" – как состояние души. Щекочет моё нёбо языком, нарочно толкается поглубже, а после как ни в чём не бывало переходит на губы. Покусывает их, перекатывает, то и дело цепляя зубами, и едва не щёлкает ими, когда пытаюсь дёрнуться в ответ. Когда пытаюсь поцеловать сам, а не ждать, пока наиграется и снова полезет нормально, а не как школьница за гаражами. Когда пытаюсь сам, но легко отступаю, предпочитая потерпеть, пока надразнится. Предпочитая дождаться, когда, проследив ладонью линию моей челюсти, перетащит её на затылок и, погладив по слишком коротким для того, чтобы зацепиться, волосам, снова захочет играть по-старому. Захочет с языком, прижавшись так тесно, что, пожалуй, даже если постараться, не выйдет просунуть ладонь между телами. Не выйдет между, но получится крайне удачно пристроить на задницу. Сжать её и погладить по грубому плотному шву меж карманов. А солнца всё больше и больше. Солнце так палит, что спина будто обожжена, и вот-вот сам начну таять, как брошенное мороженое. А солнце так палит, что, ёрзая сверху, кое-кто рискует уйти сдавать свой экзамен в мокрых джинсах. Кое-кто, кто понимает это чуть позже меня, но всё-таки отстраняется, напоследок прижавшись ещё раз. И ртом ко рту, и всем телом. Отстраняется, страдальчески выдыхает, хлопает по плечу и резво поднимается на ноги. Вскакивает и тут же отходит к краю крыши. Сорвано дышит и по привычке проверяет карманы, выискивая пачку сигарет. – Ты бросил, – напоминаю и сам терплю тоже, зная, что если затянусь сейчас, то и его "бросил" останется в прошедшем времени. Зная, что периодически нарочно лезет ко мне только потому, что не может курить напрямую и цепляет свою каплю никотина вот так. Через мои губы. – Я мобильник ищу. – Звучит крайне неубедительно, равно как и он сам выглядит, когда поворачивается ко мне. Помахивает в воздухе телефоном и демонстративно глядит на разблокированный экран. Прикидывает, сколько там у него ещё до назначенного времени. – Его я вроде не бросал. Отвечаю невразумительным "угу" и борюсь с желанием снова завалиться на спину. Борюсь с желанием организовать быстрый не перепих даже, а так, его демоверсию на десять минут. Борюсь, и Кирилл, который кусает губу и явно думает не об учёбе тоже, ничуть мне в этом не помогает. Во всяком случае, пока мученически не вздыхает и кивает в сторону уходящей вниз лестницы. – Ну что? Мячик и бутсы не ждут, и всё такое? Пойдём? – Пойдём, – покорно соглашаюсь, несмотря на то что ещё больше получаса, и, подобрав брошенную в метре спортивную сумку, первым спускаюсь вниз, предварительно глянув, не шарит ли комендантша по кустам в поисках какой-нибудь непотребщины. Забавно, с одной стороны, но ровно до того момента, когда тебя вызывают в деканат из-за снятых с дерева из-под твоего окна женских трусиков. И почему чуть что, сразу Жнецов? Загадка столетия, не иначе, учитывая, что я женское бельё не ношу и на Кире никогда не видел. На Кире, что, резво переступая со ступеньки на ступеньку, оказывается на земле сразу после меня и оттряхивает руки от невидимой миру ржавчины, что давно обтёрли толпы желающих устроить романтик на этой самой крыше. Помнится, по общаге даже гулял список забитых вечеров, а за ящиком, над которым висит огнетушитель, приныкан дежурный облезший плед для тех, кому прибило вот прям сейчас и ни секундой позже. Благо все любители студенческой романтики вылезают по вечерам, и днём можно не заморачиваться. Обходим общагу молча, не переговариваясь, изредка соприкасаясь руками при ходьбе, и лишь миновав арку, оказавшись в дворике, где всё ещё стоит пара прилепленных друг к другу гаражей да детская площадка, Кир спешно касается губами моей щеки и, не прощаясь, уносится вперёд, прибавив шагу. Могли бы и вместе дойти, от его корпуса до поля рукой подать, но я не тороплюсь, а ему или горит что-то перечитать, или не хочется ловить на себе чьи-то взгляды. Думаю уже покурить, как мой собственный мобильник оживает, и староста просит зайти в деканат перед тренировкой, помочь дотащить какую-то перетяжку до трибун стадиона. Пожимаю плечами, решив не вникать, каким именно образом плакат, кричалка или ещё какая-то срань оказалась в деканате, и так же, не прибавляя шага, тащусь туда же, куда и Кир, который свернул за угол и уже пропал из зоны видимости. Надо же, какие мы прилежные. Не опаздываем. Когда затягиваюсь, кажется, будто отдаёт досадой немного, но это ощущение проходит быстрее, чем появляется. Ну хочется ему так – пускай. Пускай бегает, делает вид, что никто ничего не знает, если так проще. С третьей тяжкой мысли становятся такими же серыми, как вырывающийся изо рта дым. С четвёртой хочется распрощаться с сигаретой, обвинив её во всей той фигне, что начала набиваться в мою голову. С пятой так и делаю, закончив краткий жизненный путь никотиновой палочки в удачно подвернувшейся урне. Фигня и фигня, чёрт с ней. Ускоряю шаг, но ожидаемо так и не догоняю. Не вижу ни около входа, ни внутри в холле. Унёсся к аудитории уже. Пожав плечами, разворачиваюсь в сторону лестницы, ведущей на второй этаж корпуса, где и расположен деканат, почти дохожу до неё, как едва не сшибают с ног. Успеваю уйти влево в последний момент и получить по плечу, а не лбом в грудь или шею. Успеваю уйти влево, запоздало узнав скорее даже по духам, а не заглянув в опущенное лицо, перехватываю за предплечье и останавливаюсь. Снега дёргается, отвечая на прикосновение, пытается сбить мою руку и наконец вскидывается. И шутка про ледокол так и застревает в моей глотке. Смотрит сквозь и не видит. Будто и не узнала вовсе. Осторожно улыбаюсь ей и щёлкаю пальцами второй руки в воздухе. – Привет? – Сам удивляюсь тому, насколько настороженно звучит мой голос, но что поделать. Слишком уж эта заполошная деваха не похожа на ту, которую я знаю. Может быть, и не она вовсе? Может, перепутал? – Ты торопишься, потому что конец света близко? Отвечает мне мутным тяжёлым взглядом, и пальцы разжимаются сами собой. Даже шаг назад делаю, и вовсе не потому, что боюсь выхватить по лицу. Странная она. Совсем чужая. Странная, серая какая-то и так ничего и не сказавшая. Ни слова. Смаргивает только, будто не узнаёт моего лица, разворачивается и уходит. Так и стою на месте, пока не шарахнет от души входной дверью. Так и стою на месте, не врубившись в происходящее, и всё-таки добираюсь до деканата. Из головы её взгляд до самого вечера не идёт. Трубку ожидаемо не берёт. *** Решаю не трогать её до конца дня, но и на следующее утро не отвечает. Отправленные сообщения так и болтаются непрочитанными. Звони не звони – всё без толку. Кира игнорирует тоже, и он ершится и психует. Психует, потому что не может ни выловить её в общаге, ни через сеть додолбиться. Предполагает, что дело в виолончелисте, но его номера не знает, а я решаю поймать его так, в библиотеке. Один хрен экзамены сейчас, наверняка на излюбленном месте тусит. На всякий случай даже узнаю у старосты, не завалила ли Снега чего, но кроме недоумения ничего не получаю в ответ. Ни одной пересдачи за три года, автоматом всё проставлено загодя, так с чего бы сейчас?.. Её соседка по комнате ничего не говорит, а караулить до поздней ночи откровенно стрёмно. Ну не хочет человек разговаривать, казалось бы, чего странного? Оттает, сама наберёт, и я бы даже в это верил, если бы ещё через сутки Киру не позвонила мать, аккурат когда мы болтались на детской ободранной площадке около гаражей. Мать, которая мельком, будто так и нужно, обмолвилась, что Снега уже дома и ему было бы неплохо ничего не завалить, приехать попозже тоже. А ещё лучше брать пример со своей сестры, и дальше он, кажется, вовсе перестал слушать. Недоумения во взгляде было слишком много. Ещё бы. Билеты давно на июль куплены, ехать должны были все вместе. Билеты давно куплены, и ничего не предвещало вообще. Решаю, что это всё-таки виолончелист. Решаю, что поговорю с ним сам, без Кирилла. Слишком уж мутно это всё. Слишком странно для Снежки, которая может надуться, но не игнорить всухую. Вечером пробую написать Ленке, но та ещё далеко и неизвестно, когда будет в городе. Тоже ничего не знает и отчего-то в такой же немилости, как и я. Снега будто не проверяет мессенджер вовсе. Снега будто разом разобиделась на весь мир и решила кинуть нас всех, не поставив в известность. Безумно взросло и совершенно не похоже на неё. Безумно глупо и вместе с тем царапающе. Настолько, что, когда Кир предлагает забить на неделю, которую мы собирались проторчать в полупустой общаге вдвоём, и рвануть домой раньше, без раздумий соглашаюсь. Слишком давит это ни хера не приятное ощущение тайны, и чутьё так и шепчет, что приключилась какая-то дерьмина. Так громко шепчет, что я появляюсь в библиотеке раньше назначенного дня сдачи книг, чем изрядно удивляю библиотекаршу, привыкшую видеть меня от силы раз пять за год, и, осмотревшись, не нахожу ни за одним из столов виолончелиста, имени которого так и не запомнил. Не то Анатолий, не то ещё что-то такое с большой А без сокращений. Понятия не имею, на каком потоке он учится, и даже жалею, что послушал Снежку и в своё время ничего не разузнал. Мог бы набрать, но чёрт знает, начнёт ещё тоже играть в молчанку, и лови его потом, пробирающегося в универ окольными путями. Его, что, может быть, такая же жертва непонимания, не то, может, и тот самый мудак, из-за которого что-то случилось. И мне даже хочется, чтобы в итоге оказалось второе, и стало хоть что-то ясно. Хочется несмотря на то, что это неизбежно означает маленькую душевную травму для Снежки. Или не очень маленькую, учитывая, какой я её увидел. Швыряю рюкзак аккурат за каким-то сгорбившимся объёмным ботаном, и тот вздрагивает, даже на секунду поворачивается на звук. Сталкиваемся взглядами, тут же подмигиваю, и он, залившись краской, отворачивается обратно. Как ни крути, верят в меня и Кира или нет, но слухи-то ходят. Слухи, от которых кое-кто краснеет и бесится, а я могу только ржать в голос и изредка, надеясь на то, что Кирилл не узнает, то и дело ляпаю что-то сам, зная, что другие услышат. Усаживаюсь за стол, даже достаю для вида одну из тетрадок, что болтаются в рюкзаке, но не открываю её. Просто жду, то и дело поглядывая на часы. Делать мне особо нечего, а Кир на одной из назначенных консультаций. Свою я успешно проебал ещё утром и не испытываю никаких угрызений совести. К чему тратить время, если ответы на все вопросы давно написаны и разошлись по чату? Следующие двадцать минут провожу, залипнув в не очень-то мудрёной телефонной игрушке, и ещё двадцать – разбирая пресловутый групповой чат. После того, как дважды обновлю ленту, становится скучно, и я пытаюсь нашарить в сумке наушники, которых с вероятностью процентов в восемьдесят нет. Собираюсь подождать ещё полчаса и уже после пытаться у какой аудитории ловить этого возвышенного Ромео, как показывается во плоти. Тащится к стойке библиотекарши с целой кипой книг и становится спиной к читальному залу. Запихиваю всё вытащенное назад в рюкзак и неторопливо поднимаюсь на ноги, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Прохожусь между столов и останавливаюсь прямо за его спиной. Терпеливо жду, пока у него примут все книги. Только после этого, когда соберётся уходить, крайне деликатно хватаю за плечо и, раскланявшись, вытаскиваю его за двери. Пру за собой как на буксире и уже в пустом коридоре отпускаю, пихнув к стене. Разворачивается, хватается за лямку сумки, прижимает её к себе, будто щит, и по цвету становится почти таким же, как выбеленная стена. Пугается до расширившихся зрачков и втягивает голову в плечи, будто ожидая нападения. Ой, блять, можно подумать, я собираюсь его бить. – Я так понимаю, ты у нас тут самый осведомлённый. – Опускает голову и всё никак не заговорит. Ни кивка тебе, ни отрицательного мотания головой. Только на дверь, что осталась за спиной, всё косится и явно прикидывает, как бы шмыгнуть назад, к людям. – Может, объяснишь? – Объясню что? – Упорно пялится на мои кроссовки и никак не разожмётся, кажется, будто пытается стать как можно меньше, и если бы можно было втянуть ещё и ноги, и это бы сделал. Свалил бы, как колобок, ебаясь головой о ступеньки. – Объяснишь, почему твоя девушка не разговаривает ни со мной, ни со своим братом. – Тупится, сжимая ручку перекинутой через плечо сумки, и этим выдаёт себя. – Ты-то уж явно что-то знаешь. Не спрашиваю уже, утверждаю, но, видимо, этот на А решает, что можно поупрямиться. – Сама расскажет, если захочет. – Вот то-то меня и печалит, что она нихренашеньки не хочет. – Я не имею никакого морального права делать это вместо неё. Надо же, какие все порядочные, пока в голову не прилетит. – Я не имею никакого морального права тебя бить, но последние несколько дней так выебали мне голову, что я близок к тому, чтобы забить на все моральные и не очень права. Смотрит так, будто не верит, что вот так запросто может выхватить в челюсть, но отодвигается на всякий случай. Держит дистанцию, но спасибо уже за то, что не срывается в бегство, как малолетка. Хотя, может быть, оценивает свои способности достаточно трезво. Куда ему от меня убежать? – Что там у неё? Или у вас? – Проблемы. – Мне реально тебе смычок в задницу засунуть, чтобы прекратить тянуть по слову? – Недоумение с головой кроет, и я не особо озадачиваюсь с подбором слов. – Ты её бросил, что ли? Тут же мотает головой, да с таким видом, будто оскорблён до глубины души. Тут же мотает головой и как-то смелеет даже. Расслабляется и поднимает глаза. – Я её с мамой познакомил недели две назад, – произносит так, будто это само по себе тяжелейший аргумент, но я только отмахиваюсь, не вникая. – И что, мамин вердикт оказался столь тяжёл, что Снежка держала всё в себе две недели и психанула только сейчас? – Не в этом дело. – Так в чём тогда? Давай, не тяни, я себе уже голову сломал. И голову, и нервную систему, и даже воображение, которое порой такие картины рисует, что пора задуматься о том, чтобы и вовсе прекратить смотреть всякую научно-фантастическую срань, которую так любит Кир, и записаться к психотерапевту. Просто так, чтобы убедиться, что мне только кажется, что медленно проплывший мимо настил – это моя крыша. Этот же, имя которого Снега почти никогда не сокращала и морщилась на все мои попытки сделать это самому в весьма извращённых формах, давит из себя вежливую улыбку и говорит со мной как тот самый психотерапевт, у которого я никогда не был. Медленно, с бесконечным терпением в голосе и, должно быть, прикидывая, можно ли для пущей убедительности похлопать меня по плечу или же я ему при попытке руку сломаю. – Послушай, я понимаю, ты беспокоишься, но это только наше дело, и я бы очень хотел, чтобы всё так и осталось. Надо же! Он понимает! Вот это мне повезло сегодня, а. Он понимает и хотел бы. Ну, это, разумеется, весомый аргумент. Сейчас же извинюсь, раскланяюсь, как было принято в начале двадцатого века, и удалюсь отмывать свою запятнанную угрозами честь. – Я тебе сейчас втащу, господин интеллигент, – обещаю совершенно ровно, не переходя на вопли и не привлекая лишнего внимания. Обещаю совершенно ровно, не спуская с него взгляда. – Так втащу, что все твои дела разом станут моими. Выкладывай до того, как я перейду к физическому насилию и обеспечу тебе академ. Кусает губы, мнётся с ноги на ногу, тоскливо косится на просторный, ведущий к выходу из корпуса холл поверх моего плеча и сдаётся даже до следующей угрозы. Отступает с неприкосновенностью своих дел столь легко, что я начинаю всерьёз подозревать, что не так уж она ему и нужна. Меньше, чем возможность поделиться. – У нас осечка. – Непонимающе приподнимаю бровь, всем своим видом показывая, что можно было бы, блять, не так трагически и в переводе для быдла, и он, скривившись, поясняет едва различимым шёпотом: – Презерватив порвался. Пару раз тупо моргаю, не понимая, что же такого кошмарного из-за этого случилось, потому что, ну, у НАС тоже рвался и не один, а когда доходит наконец, размашисто хлопаю себя по лбу и жмурюсь, малодушно надеясь на то, что мне приглючилось. – Умоляю, скажи, что у тебя хламидиоз, а не то, что я подумал, – бормочу себе под нос, всё так же находясь в темноте, созданной сомкнутыми веками, но вселенная явно против моего "умоляю" и опровергает его упавшим голосом виолончелиста. – Две полоски. – У тебя хребет сломается, если ты произнесёшь страшное слово "беременность"? – Сам не верю, что меня всё ещё хватает на такие длинные фразы, а он всё ещё стоит рядом, а не катается по полу, сглатывая кровавые сопли. – Две полоски и дальше что? Послушай, я психую пиздец, а внутри даже курить нельзя. Не тяни кота за яйца, пока я могу держать себя в руках! – Она сказала мне, а я – родителям, – сглатывает, а глаза так и бегают. То на мои кроссы, то выше, до колен, и на стены. А взгляд так и бегает, даже голос становится ломким, будто бы вот-вот задрожит. Даже голос у лба, что одного со мной роста и со своей виолончелью наперевес не уступает по весу. Мужик, ничего не скажешь. – Мы решили, что слишком мало времени вместе… Отворачиваюсь и, чтобы как-то занять руки, опираюсь ладонями о подоконник. Сжимаю его изгвазданный край и жмурюсь снова, не обращая никакого внимания на то, что только что вляпался в чью-то ещё не засохшую жвачку. Въебать хочется больше, чем кому-либо. Въебать хочется, да так, чтобы проглотил пару зубов и сдох тут же, ими подавившись. Въебать хочется, и чем больше он говорит, тем сильнее это желание. Тем сильнее желание, которого становится настолько много, что того и гляди не удержусь. Не удержу руки и потому для верности цепляюсь большими пальцами за шлёвки джинсов. Просто так, на всякий случай. – Нет, ты пойми, она клёвая, замечательная девушка, но ребёнок перед магистратурой – это слишком. – Вдох-выдох. Вдох-выдох, и, может, удастся уговорить себя сдержаться и не сесть за тяжкие телесные. Может быть, удастся уговорить себя решить всё это посредством рта, а не страшно зудящих кулаков. – У нас всё хорошо. Даже отлично. И будет отлично после того, как она решит эту проблему. От ненавязчивого, вызванного раздражением желания до просто психологической необходимости выпустить пар. Или ёбну его, или сам взорвусь, забрызгав стены ошмётками своих мозгов. Но если ёбну, то далеко не факт, что после в универе восстановлюсь. Вдох-выдох. Носом, ртом, хоть ушами. Держи себя в ёбаных руках, Жнецов! – Это тебе мама сказала? – спрашиваю, так и не обернувшись, и пока держусь. Держусь, но разочарование так и просачивается в голос. Это я уже не в состоянии контролировать. Я не хочу его контролировать. – Послушай, Влад… – начинает мягко, будто собирается уговаривать, но прерываю до озвучивания списка причин и аргументов. Начинает мягко и тут же с ошибки: какой я тебе "Влад", клеток кусок? – Мама сказала, что какая-то провинциалка не достойна стать частью вашей великой аристократической семьи? Дала денег на аборт? – Прерываю его, но не он меня. Даёт договорить до конца и, видимо, действительно чувствует себя стрёмно, раз не вякает. А может, просто боится. За лицо, рёбра и свои пальцы, например. Как же, прощай, смычок, прощай, карьера, прощай, "мамочкина гордость" и титул лучшего сына года. – Сказала, что мне ещё рано заводить семью. – Надо же, и не опровергает даже! Не пытается доказать, что САМ что-то решил или вообще решает в свои слегка за двадцать. Понимаю, что старше меня на год или, может, даже два, но едва ли перерос Кира по самостоятельности. Едва ли пятиклассника перерос. Господи, почему таким вообще разрешают разговаривать с девушками, не то что спать с ними? – Деньги Снежана не взяла. И трубку больше тоже не берёт. Смотрю на него и не понимаю, что происходит. Смотрю на него, моргаю и не могу заставить себя открыть рот. Смотрю и не понимаю, что я тут делаю. Не понимаю, как не догадался сразу. Не понимаю, как не догадался… Не понимаю, как вообще не подумал об этом. Но это же Снежка… Снежка, которая всегда была умницей, самой хорошей из всех хороших девочек. Снежка, которой сказали "извини, ты недостаточно хороша и вообще как-нибудь сама разберись с этим". Снежка, которая ни за что бы не рассказала никому, потому что ей стыдно до ужаса. Стыдно, что с ней случилось то, чего не случается с правильными девочками, что занимаются только учёбой. Хочется закрыть лицо ладонями и спрятаться к херам. То, что "не моё дело", обрушилось сверху и пригибает к полу. Вот блять… Блять. Блять. Блять!!! Новый выдох и новый вопрос. Сухой и безэмоциональный. Строго по делу. Молодец, Жнецов. Держись! Держись и не разъеби это чмо. Свидетелей слишком много под боком. – Какой срок? – Произносить это вслух просто пиздец. Произносить это вслух, когда встречаешься и спишь с парнем, пиздец в кубе, потому что мне и в кошмарах подобного не являлось. А тут, сука, на тебе, жри! Выясняй! Выясняй у скромно опустившего глазки вниз высоченного лба, который только и может, что неопределённо повести плечами и мямлить, поглядывая на носы своих отполированных туфель. Выясняй и разгребай, потому что ты – ёбаный Жнецов, которому до всего есть дело. – Я не додумался спросить. Ответ более чем ожидаем, но удержать себя на месте и не дёрнуться всё равно не могу. Не могу, и всё тут! Так и швыряет по всему коридору, так и швыряет назад к нему, и руки сами тянутся вверх и сжимаются наконец на лацканах его пиджака. Встряхивают так, что зубами клацает и пытается высвободиться. Пытается хотя бы ослабить хватку, но так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Даже не думает пихнуть в ответ всерьёз. Даже не думает, не то потому, что тогда гарантированно услышат, не то потому, что всё-таки не хочет заиметь пару зубных имплантов. – Конечно! Зачем тебе? – шиплю прямо в его лицо, весь перекошенный от ярости, и пальцы сжимаются ещё сильнее. – Это же не твоя проблема! Это же не ты спал с ней! – Хватит орать на весь коридор, ладно?! – повышает голос в ответ и добавляет уже куда тише, опустив подбородок: – Я тоже переживаю! – Что она дотянет до последнего и решит родить тебе наследника? Потребует кольцо и белое платье?! – Меня откровенно тащит уже, тащит от злости, и ни заткнуться, ни отступить не могу. Не могу отпустить, потому что тогда гарантированно ударю и далеко не один раз. Внутри всё клокочет и шипит, как вода, попавшая на разогретую плитку. Внутри столько ярости, что только она и перекрывает панику, стоит мне подумать о Снежке. Вот же гордая дура! Нельзя было открыть рот и сказать?! – Ты понимаешь, что я всё равно не смогу на ней жениться?! – кричит уже сам, взрывается, наплевав на всех своих интеллигентных тараканов, и его так и косит. Косит, как при инсульте. Косит от сожаления, отвращения не то к ситуации, не то к самому себе. Косит так, что я даже отпускаю. Отпускаю и, затолкав руки в карманы расстёгнутой куртки отступаю назад. – Даже если родит! – Из дома выпрут? Выпишут из завещания?! – спрашиваю и сам не знаю зачем. Спрашиваю, хотя уже и наплевать, заденет его или нет. Спрашиваю, а у самого в голове настоящий ад и спутавшиеся в клубок шипящие хаотичные мысли. И самая чёткая из всех о том, что я уже знаю, кому в итоге придётся разгребать. Кому в итоге придётся взять эту дурочку за руку и увести туда, где всё исправят. Если ещё можно исправить. Если вообще можно исправить. – Просто не смогу, и всё тут! – убеждает, будто именно мне нужно что-то доказать, и даже хватается за мои локти. Хватается, оказавшись настолько близко, что физически неприятно. Неприятно, что дышит моим воздухом и дышит вообще. Ощущаю себя старшим братом, который только что узнал, что сделали с его маленькой младшей сестрёнкой, и никак не могу отделаться от мысли, что допустил это. Что должен был параноидально палить ещё и Снежку и запретить вот ЭТОМУ просто прикасаться к ней. – Она мне нравится, может, даже больше, чем нравится, но слишком мало времени прошло! Паника уже не проскальзывает в его голосе – из паники он только и состоит. Прыгающие интонации, дрожь и нервно сжимающиеся пальцы, что я брезгливо отгибаю по одному. – Не бойся. Мама поменяет тебе штанишки, если что. – Да что всё о маме?! Не в маме дело! – орёт уже так, что в коридор выглядывает недовольная библиотекарша, но всасывается внутрь почти сразу же, решив, наверное, что не стоит связываться. Решив, что мы не поделили какую-то девчонку и в этом нет ничего интересного. Нет ничего, о чём бы стоило подслушать. – А в том, что ты ссыкло? – спрашиваю, отступив к подоконнику, и даже присаживаясь на его край. Спрашиваю, начав нейтрально, но в итоге снова сорвавшись на крик. – В том, что ты додумался, как пользоваться членом, а яйца не отрастил?! В чем, блять, тогда дело?! – О, ну конечно, кому как не тебе меня осуждать?! – переходит в нападение так внезапно, что даже не пресекаю. Переходит в нападение с такой неприязнью, будто я в чём-то виноват. Виноват конкретно перед ним и, может быть, ещё какой-то частью человечества. – Ты-то ограждён от подобного исхода! Кирилл не залетит, сколько в него ни заливай! Так какого ты мне тут лечишь?! Кулаки, и без того сжатые, покидают карманы сразу же, и замахиваюсь быстрее, чем успеваю подумать об этом. Сначала левой в бочину, а после, когда согнётся, схватившись за карман идеально подогнанного пиджака, правой в челюсть, откидывая назад к стене, по которой он тут же стекает на пол. Выходит, пожалуй, даже аккуратнее, чем стоило бы. Охает только, касается челюсти и шипит, поведя по стенам и потолку рассредоточенным пустым взглядом. – Тут камеры висят, – указываю в нужном направлении, хотя и прекрасно знаю, что охранник наверняка сейчас дрыхнет на своём посту, иначе бы уже примчался разнимать нас. – Не забудь сказать маме, когда она будет подавать на меня в суд. И к Снеге ещё раз подойдешь – на виолончели больше играть не будешь. Не угрожаю ни разу и, кажется, больше и не злюсь. Кажется, что внутри всё стало вдруг совершенно пусто и клокотать нечему. Кажется, что выдохся за десять минут больше, чем бывало после двухчасовой тренировки. – Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Ты своим рассказал, что с парнем спишь?! Рассказал, нет?! Зарится снизу вверх и выглядит настолько жалким с начавшим распухать носом и блестящими глазами, что начинаю жалеть по новой, что не влез во все Снежкины любови раньше. Начинаю жалеть, что не стал разбираться в самом начале, что же он из себя представляет. Начинаю жалеть и тут же одёргиваю себя, напоминая, что её жизнь – не моя ответственность. Что я не должен контролировать её и предугадывать все ямы и колдоёбины. Не должен, но это ничуть не облегчает чувство вины, что давит на горло. – А если и не рассказал, тогда что? Это тебя как-то оправдает? – А за что меня оправдывать? – Наверное, вот именно так и выглядят осужденные за бездействие. Столько искреннего недоумения, что я теряюсь, не находясь со словами. – Что я сделал?! – В том-то и дело, что ничего. Ничего ты, блять, не сделал. Просто перекинул всё на неё и сидишь трясёшься. Выровнять голос оказывается совсем просто. Просто потому, что на вопли не осталось никаких моральных сил, и даже мысли о спасительной сигарете отошли куда-то вдаль. – Мне надо было взять её за руку и отвести к врачу? Ты же самый умный! Скажи, что я должен делать?! – Всё никак не уймётся теперь, так и пытается закатить мне сцену и продавить на новые эмоции. С удивлением понимаю, что ему важно это. Важно то, что он меня разочаровал. Важно несмотря на то, что мы и не общались никогда толком. Не были друзьями. Едва ли были знакомыми, которые перекидывались больше чем парой фраз за короткие встречи. – Да, надо было. Надо было решить это вместе, а не пихнуть ей денег и, шаркая ножкой, попросить не звонить, пока она не сделает всё сама. – Испугался я! – О, а я и не догадался. Не догадался сразу же, как только он отвёл глаза в сторону первый раз. Начинает перечислять, тараторить и сбиваться, и с каждым новым словом мне хочется оставаться рядом всё меньше и меньше. Хочется только побыстрее убраться отсюда и, перед тем как взяться за сигарету, которую после потяну в рот, помыть руки. – Ответственности, что она решит оставить ребёнка и принесёт его моим через девять месяцев! Испугался, что меня выгонят к чертям из дома! Я всего лишь человек, а не великий Жнецов, который способен решить все свои и чужие проблемы, понимаешь?! Всего лишь человек! Заканчивает и дышит как астматик на грани приступа. Впрочем, может, он и есть астматик. Может, ему повезёт, и какая-нибудь симпатичная девчонка спасёт его от накрывшего приступа, и он, весь такой трагичный и страдающий, обретёт новую поклонницу. – Всего лишь мудак, который притворялся нормальным всё это время. Сломать бы тебе что-нибудь, да и так уже испачкался. Противно. Отираю ладони о джинсы, и его это больше чем задевает. Его, тут же распахнувшего рот будто в протесте и подавившегося им. – Так отвали от меня! Отвали, слышишь?! – последнее уже вслед кричит и так и остаётся на полу, прижавшись лопатками к стенке. Так и остаётся сидеть и будто бы даже обхватывает голову руками. Чёрт его знает, всего раз обернулся, и то чтобы убедиться, что не въебёт по затылку чем, а то и, больше того, не толкнёт в спину. И плевать, что не на лестнице. Обернулся всего раз и после, уткнувшись в телефон, ещё раз написал Снежке. Ничего не значащее "как дела?" после прорвы посланий в стиле "ответь, я беспокоюсь" и "что приключилось, мы ничего не понимаем". Ничего не значащее "как дела?", что тоже оказывается доставлено и не прочитано. Кириллу пишу тоже, спрашиваю о билетах и, помедлив, решаю ничего ему больше не говорить. Пускай сама, если хочет.