Больше нечего терять

Просыпаюсь уже в темноте и первое время не врубаюсь даже, что происходит. Почему перед глазами мрак и на бок так давит? Почему обычно удобный матрац будто каменный, а одеяло уползло? Моргаю несколько раз, прежде чем начинаю соображать. Глубоко вдохнув, осторожно опускаю голову, чтобы глянуть на обхватившую меня поперёк пояса руку и, погладив её, осторожно переложить. Из-под закинутой на моё бедро ноги выбраться труднее, но этот лось спит так крепко, что даже не шевелится, когда, поборовшись с его тушей, сажусь на диване. Этот лось спит так крепко, что даже бровью не ведёт, когда накрываю его одеялом, вспомнив, что моим брюкам однозначно пиздец, принимаюсь шариться по полкам широченного, явно выпущенного ещё в довоенное время шкафа и, нарыв серые спортивные штаны, прекращаю свои поиски. Ходить с голым задом как-то не очень хочется, да и прохладно из-за распахнутых по всей квартире окон, и потому решаю, что вполне имею право незаконно завладеть чужим имуществом. Всё тело ноет, а внутри, напротив, распирает не от радости даже, а от чего-то, что куда больше и многограннее простых эмоций. Выхожу в коридор, чтобы найти свой мобильник, а после, сунув в карман, потому что не нашёл в себе смелости разблокировать и глянуть на экран, ухожу на кухню, чтобы не разбудить Влада. Может, даже успею вернуться до того, как проснётся. Без особого интереса заглядываю в его холодильник и, удостоверившись, что в нём на собственном хвосте повесилась не одна мышь, лезу в соседствующий с плитой шкафчик, в котором рядом с полупустой бутылкой растительного масла притаилась банка газировки. Почему не в холодильнике, вопрос, конечно, интересный, но разве мы не должны быть снисходительны к тараканам своих ближних? Открываю её, отступаю к подоконнику и замираю на середине глотка, заметив пепельницу и открытую пачку сигарет. Замираю, как застигнутый врасплох таракан под ярко вспыхнувшей лампочкой, и, сглотнув, отставляю жестянку в сторону. Замираю, как застигнутый врасплох НЕ курильщик, который давно бросил, и, мысленно чертыхнувшись, хватаюсь за валяющуюся рядом зажигалку. Сунув сигарету в рот, прикуриваю. И, надо же, даже колёсико чиркает с первого раза. Затягиваюсь судорожно, будто бы впервые и под школьными окнами, и от того, как начинает кружиться голова, почти хорошо. Эйфория… Туман опутывает и голову, и несчастные шесть квадратных метров этой кухни, но мне отчего-то не страшно получить за это. Мне вообще ничего больше не страшно, будто бы вместе с никотином, которого в моей крови ни капли не было не один год, я затянулся ещё чем-то. Ещё чем-то, что не на смолах, а на уверенности. Всё-таки высовываюсь в окно, чтобы выдохнуть, и, покрывшись мурашками, жмурюсь, вытаскиваю из кармана его штанов свой телефон. Бережно укладываю его на подоконник, чтобы не держать на весу. Согнувшись, первым делом смотрю на циферблат, только что меланхолично осознав, что полез под воду в часах и, кажется, им всё, им пиздец. Смотрю на циферблат в правом верхнем углу экрана телефона и понимаю, что проспал больше чем на девять часов. Понимаю, почему у меня сорок два пропущенных звонка с трёх номеров и что мне, видимо, пиздец. Снега мне точно голову отгрызёт. Снега, которую, наверное, стоило бы предупредить, ну да когда у меня хватало предусмотрительности? Входящих сообщений тоже дохреналион, причем, что просто смс, что в вотс. Затягиваюсь ещё раз, потираю глаза, понимая, что никто из них скорее всего не спит, и малодушно оставляю сообщения на потом. Оставляю сообщения на попозже и, убедившись, что моей украденной сигареты хватит ещё не на одну затяжку, набираю Снегу, зажимаю телефон плечом. Кола и никотин – такое себе на пустой желудок, но кто в двадцать четыре умирал от колы? А вот от сестринского гнева… Жмурюсь даже, когда начинают идти длинные гудки, и едва не откусываю кончик языка, когда она отвечает после третьего. Жмурюсь и ничуть не жалею, что сейчас не там, где должен был. Жмурюсь и, услышав судорожное встревоженное "алло", спешно затягиваюсь по новой. – Привет. – Не знаю, что можно сказать ещё, и на той стороне повисает озадаченное молчание. – Я в порядке, если что. Прости, что так вышло с кольцом. – Ты издеваешься, сучёныш?! – Ну, в принципе, это и на оскорбление не очень-то тянет. Пускай выговорится. Ей можно. – Это что вообще было?! Куда ты пропал?! Да я тут, да мы!.. Отмирая, начинает натурально орать на меня, ещё бы и придушить попыталась наверняка, если бы я как ни в чём не бывало заявился во плоти, а мне настолько хорошо становится, что даже немножко тревожно. Тревожно оттого, что тронулся умом. Снега берёт себя в руки спустя полминуты, в течение которой я прилежно выслушиваю всё, что она обо мне думает, и курю. Затягиваюсь и выдыхаю, с удивлением понимая, что первое головокружение прошло почти мгновенно, и чувства, что вообще бросал, как и не было. Снега берёт себя в руки, тяжело сглатывает, и я слышу какие-то шумы на фоне. Запоздало догадываюсь, что они там все вместе. Что, если родители и уехали к себе, то Миша наверняка с ними. Миша, который прекрасно слышит все её крики и понял, что я если и умер, то успел воскреснуть и вполне себе ничего. Живой. – Ты где? – спрашивает меня с явным напряжением в голосе и едва сдерживается от того, чтобы не забыть о всей своей терпимости и просто не начать орать по новой. Спрашивает меня после паузы, и я отвечаю, только проследив глазами за движением красного, скрывшегося вдали огонька на трассе. Отвечаю, задумавшись, будто просто размышляя, и фраза, оформившаяся до конца только произнесённой вслух, становится самой осмысленной из всего, что я сказал за последнюю неделю, а то может и месяц: – Я люблю его с восьмого класса. Я отвечаю и надеюсь, что через телефонный динамик не слышно ни придыхания, ни немножко идиотской, затопившей меня по самую макушку радости. Радости, затопившей меня по уши оттого, что это всё ещё правда. Я отвечаю, и кругом повисает тишина. Кажется, даже моторов проносящихся неподалёку машин не слышно. Я отвечаю, и Снега наверняка не моргает тоже. Не моргает вместе со мной. Не дышит в этот момент точно, и я даже прикусываю фильтр, чтобы не усмехнуться. Я отвечаю вовсе не на заданный вопрос, а будто ставлю её в известность. Ставлю в известность, что ничего не изменилось. Что можно не переживать за меня и место, в которое я попал. В самые ТЕ руки из всех возможных. – Не надо меня спасать, пожалуйста. Простишь за кольцо? За кольцо, а не сорванную встречу, тонны вымотанных нервов и одинаковые синие костюмы. Только за него. За всё остальное мне просить позже. У другого. – Я… – замолкает, не зная, что добавить, и выдыхает: – Мне сказать что-нибудь Мише? Постукиваю согнутой костяшкой по стеклу и, поразмыслив, для себя же киваю: – Скажи ему, что я завтра приеду. – Снега наверняка сейчас хмурит брови, сомневаясь, стоит ли спросить, не охуел ли падать настолько низко, как разбиваю все её сомнения, просто договорив: – Соберу свои вещи и всё ему объясню. Она даже не спрашивает, уверен ли я, не спрашивает, хорошо ли подумал и вообще думал ли. Она ничего не спрашивает, а только соглашается, разом прекратив на меня злиться. Потому что это Влад, черт возьми. Потому что это Влад, и тут всё ясно. Потому что у меня хронический, неизлечимый Жнецов, и у меня только что сорвалась ремиссия. Потому что она знает про меня всё и чуть больше. Потому что она знает всё про нас и всегда встанет на правильную сторону. Он же и её принц, в конце концов. Всегда им был. Тишина в трубке сменяется какой-то вознёй, невнятным протестом Снежки, и в следующее мгновение я слышу уже Мишин голос. Наполняю лёгкие дымом до того, как начать говорить, и он поражённо молчит тоже. – Ты что, куришь? – спрашивает растерянно, будто действительно потрясён этим больше, чем тем, что я просто выпал почти на половину суток. – Угу. – Подтверждаю совершенно расслабленно и отпиваю из отставленной банки. Ну что за извращение вообще? Любить тёплую газировку. – Курю. – Ладно… Ты можешь просто сказать, что случилось? Оказывается слишком испуганным для проповедей, и это заставляет меня улыбнуться. Совершенно по-доброму, бесшумно и оценив эту сдержанность, которой порой не хватало его навязчивой неуклюжей заботе. – Ты… Только не говори, что ты действительно испугался моих родителей. – Попытка пошутить откровенно нервозная и натянутая, и я теряюсь ненадолго. Не знаю, что и как объяснять. Не знаю, сказать сейчас или попросить подождать до встречи, и честно признаюсь в этом. – Скажи как есть, – просит и, судя по голосу, догадывается, в какую сторону стоит думать. – Хочешь, я за тобой приеду?.. – Не стоит. – Возьмёшь такси? Выдыхаю, надеясь на то, что мне почудилась надежда в его голосе, и вдруг замираю, заметив движение за своей спиной через едва отражающее в темноте оконное стекло. Замираю с абсолютно прямой спиной и расслабляюсь, только когда почувствую коснувшееся лопаток тепло и окажусь заключён в живую, положившую по обе стороны подоконника руки, клетку. – Нет, – повторяю в трубку как можно мягче и знаю, что Влад тоже слушает. – Я не приеду сегодня. Я… верну тебе ключи, как соберу вещи, ладно? – Это парень с татуировкой? – спрашивает абсолютно упавшим голосом, и я, опустив голову, смотрю на этот самый рисунок, который заметил в метро. – Ты… серьёзно?.. Опешил настолько, что больше ничего из себя и не давит. Опешил настолько, что молчит, а я понимаю, что не стану читать. Не стану читать весь тот миллион его сообщений, что он судорожно строчил, пока я был с другим. – Этот парень – причина, по которой я не хотел говорить о бывших, – сказать это оказывается намного проще, чем завязать галстук или впихнуть что-то увесистее ручки и телефона в блядскую неудобную сумку. – Я не могу больше делать вид, что кроме него есть много других. Что кроме него вообще кто-то есть. Сказать это оказывается намного проще, чем закурить или… Или просто проще, чем всё. Не страшно и не стыдно. Не стыдно перед тем, с кем я прожил почти год, и если и жалко чего-то, то потерянного времени. Жалко НАС, и только это. Жалко потерянного времени и того, что я решил упереться рогом и кому-то что-то доказать тоже. Наверное, я очень плохой человек… Наверное, я та самая тварь, которой при случайной встрече стоит опрокинуть кофейник на джинсы. Но сейчас, когда по ту сторону выдуманного телефонного провода повисает тишина, а я просто смотрю перед собой, просто смотрю на смазанное отражение в стекле, понимаю, что никуда не уйду. Понимаю, что не уйду, пока мы не поговорим обо всём, что произошло, не поговорим о прошлом и будущем. Сбрасываю звонок под полную, давящую даже через динамик тишину с той стороны и оставляю его рядом с пепельницей. Расслабленная ладонь, что не давала мне двинуться вправо, тут же покидает подоконник и, улёгшись на мой живот, проводит по нему в сторону, а после и вовсе обхватывает поперёк. Вторая сжимается на плече и растирает его, тут же покрывшееся роем мурашек, чтобы, скользнув вниз, сжаться на локте. Улыбаюсь отражению и, не раздумывая, выхватываю ещё одну сигарету из пачки. Оборачиваюсь к нему и тут же оказываюсь усаженным на подоконник. Услужливо щёлкает зажигалкой прямо перед моим носом и всё ждёт чего-то, так и не произнеся ни слова. Всё ждёт, а я просто смотрю. Смотрю на глаза, нос и губы… Наблюдает за тем, как затягиваюсь. Заметно, что хочет тоже, но не спешит выхватывать у меня сигарету. Проповедей о вреде курения не читает тоже, боже. Впрочем, я же не возмущаюсь, что он как встал, так и выперся голым. Это вообще-то тоже опасно. Для моего психического здоровья и задницы, которая весьма напомнила о себе во время незамысловатого прыжка. Он всё ждёт, и я, сглотнув первую порцию дыма, не удержавшись, спрашиваю: – Обсудим условия аренды? – Аренды полки в шкафу или стаканчика для зубных щёток? Делаю вид, что задумался, потираю подбородок, и Влад, воспользовавшись этим, выхватывает у меня сигарету и затягивается. Боже, боже, боже… Я сам согласен жить в стаканчике для зубной щётки, только не прекращай смотреть на меня вот так. Не прекращай никогда, пожалуйста. – Пожалуй, они мне понадобятся тоже, но я о другом. – И что же ты собираешься у меня арендовать? Придвигаюсь ближе к краю, старательно делаю вид, что не замечаю, как тут же опирается на мою коленку своей ладонью, и, пытаясь выглядеть не очень глупо, похлопываю его по голой груди, ближе к левой стороне. Стараюсь не выглядеть как долбаный школьник, которого сейчас осмеют за неловкое признание в любви и дурацкую собственноручно вырезанную валентинку, и Влад на все мои попытки не отводить взгляд только улыбается. Вместо того чтобы затянуться, тушит сигарету о пепельницу и накрывает мою ладонь своей. Прижимает её покрепче и медленно качает головой. – Боюсь, что с арендой не выйдет. – Подаётся вперёд и легонько, почти без нажима прикасается своим лбом к моему. Смотрю прямо в его глаза и просто жду, что скажет. Жду и не знаю, готов ли услышать. Жду и боюсь. – Потому что это абсурд – пытаться снять свою же собственность. Меня хватает только на выдох и то, чтобы вцепиться в его плечи. Понимаю, что идиот. Понимаю, что надо было… Надо было бегать за Снежкой и искать его, а не вот это вот всё. Понимаю, что старых нас больше нет, но ничего не мешает быть вместе нам новым. Понимаю, что не всегда первый – это на всю жизнь, но это не мой случай. – Я больше никогда не буду называть тебя по фамилии, – обещаю шёпотом, и Влад, насмешливо приподняв бровь, переспрашивает: – Ты уверен, Самохин?