Больше нечего терять

В метро народу прорва, и даже не глядя на запястье, знаю, который час. Знаю, что безнадёжно опаздываю, но подземка – не то место, где с этим можно что-то поделать, и остаётся только смириться. Ну, приеду я на полчаса позже с этими треклятыми кольцами, никто не умрёт же? Не умрёт. Снежка вот точно не умрёт, даже если и позакатывает на меня глаза. Народу прорва, но в принципе ко мне никто не щемится, и удаётся даже достать мобильник из кармана пиджака, чтобы глянуть, что там прилетело минут десять назад. И от кого тоже. Отвечаю, что буду от силы через пятьдесят минут, и прошу Мишу передать это моей сестре, которая приехала даже раньше, чем этот педант, и наверняка поглядывает на двери. Отвечаю, что буду от силы через пятьдесят минут и следом пишу, что душно пиздец, хоть брючины закатывай. И наушники сдохли и валяются где-то на дне сумки. И рубашка стрёмная. И ни одного симпатичного парня, на которого можно было бы позалипать. Совсем ни одного. И вообще мне дико скучно, давай развлекай меня. Последнее негласное, просто в сообщении между строк столь явной подначки, что даже этот ревнивый адвокатишка не ведётся, а отвечает сдержанным: "Что, совсем ни одного?" Скидываю грустный смайлик в подтверждение своих слов. Как если бы мне действительно было интересно, принимаюсь сканировать окружающее пространство и пишу о том, что вижу. Время тянется страшно медленно без звука, осаждающего барабанные перепонки, и чтобы хоть как-то скрасить это, принимаюсь рассказывать ему о вынужденных соседях по вагону. "Слева от меня довольно милая девушка в обтягивающей юбке. Карандаш, или как он там?" Прилежно спрашивает, кто стоит справа, но ожидаемо не заинтересовывается грузным, низко опустившим голову и, кажется, вовсе уснувшим мужиком. Школьники, что чуть впереди, не вызывают никакого любопытства тоже. "Твои ещё не приехали?" Лаконичное "нет" и почти сразу же предложение пройти вперёд и попялиться там. Вдруг повезёт больше? Так и делаю, отправив только короткое "ок" и прикидывая, достанется мне за это что-нибудь вечером или кто-то из нас попросту забудет об этой игре в ревновашки, а второй и не напомнит. Прикидывая, буду ли я вообще в настроении для чего-нибудь после знакомства с его прогрессивными родителями, которые по совместительству ещё и родители жениха Снежки, и именно поэтому она страшно психует, что не успела вовремя забрать своё помолвочное кольцо. Дались же ей эти кольца. И платье тоже. И церемония. И… Обхожу женщину с сумкой довольно странного вида и, едва не промазав рукой мимо поручня, замираю, опасно удерживая мобильник на вытянутой руке. "Есть один симпатичный". "Насколько?" "Понятия не имею, спиной стоит". Вижу только руку с закатанным до локтя рукавом серой расстёгнутой толстовки, за манжет которой уходит свежая, обхватывающая всю кисть в круговую татуировка, и явно искусственно высветленные волосы. Вижу только спину, болтающийся на одной лямке рюкзак и то, что он тоже залипает в мобильник, отгородившись от всего мира беспроводными затычками. Понимаю, что слишком пялюсь, и отвожу взгляд. Во рту отчего-то становится сухо, а пальцы, несмотря на жару, напротив, непослушные и ледяные. Во рту отчего-то становится сухо, а пальцы уже набирают новое сообщение: "У него неплохая татуировка". "Не люблю разукрашенных парней. Ищи дальше". Скидываю ещё одно прилежное "окей", но больше ни за кого не цепляюсь взглядом. Даже не пытаюсь найти ещё кого-нибудь примечательного для поддержания нашей маленькой глупой игры, и отчего-то кажется, что печёт уши. Будто шрамы, которые ни разу не напоминали о себе, начали ныть сейчас. Будто это фантомное чувство вызвано самой обыкновенной завистью. Опустив голову, смотрю на квадратную, без лишних изысков и тяжести, бляху ремня и напоминаю себе, что уже взрослый. Что уже всё, наидиотничался и пора вырасти. Что все эти разукраски и металл на теле для инфантилов и детей. "У меня волосы отросли. Надо бы заскочить подстричься". "Да, сам хотел предложить. Хочешь, запишу тебя, пока делать нечего?" "Давай, запиши. Или не записывай. Я уйду от тебя к тому парню с татуировкой". "Надолго уйдёшь?" "Не знаю, может, станции на полторы? Чёрт знает, через сколько он выйдет". "Ты же не надеешься, что я правда поведусь на это?" Конечно, нет. Куда тут надеяться. Просто от скуки бы не сдохнуть. Почитать ничего не выйдет, посмотреть – тем более. Остаётся только нести бред и верить, что всё это – последствия духоты. Что я, в принципе, нормальный, но иногда хочется сжечь и пиджак, и диплом следом. Но иногда хочется отбить у каких-нибудь бомжей полуразвалившийся гараж и закрыться, собрав из дерьма и мусора барабанную установку. Ну, или, как вариант, сколотить свою группу. Из этих вот бомжей. Будем жрать копчённых на костре кошек, собирать алюминий – или что они там ещё собирают? – и уж тогда-то я с уверенностью смогу заявить, что жизнь удалась. Всё как я мечтал в восьмом классе. Уж тогда-то смогу… "Приехал брат. И родители". "Господи, можно я не приеду?" "Спроси у парня с татуировкой, может, повезёт и он окажется геем и спасёт тебя от знакомства с моими родителями?" "Мне так страшно, что я к этому близок на самом деле". "Не глупи. Ни тебе, ни мне уже давно не пятнадцать. Все взрослые люди. Обойдёмся без неудобных вопросов и обмороков". "Пора уже". "У нас всё серьезно, и мама хочет знать, с кем я спутался и с кем не подарю ей внуков. У нас серьёзно же?" "Угу". "Тогда перестань истерить. Всё равно едешь же. А раз так, то для чего тратить нервные клетки?" Мысленно соглашаюсь с каждым его словом и запихиваю мобильник в карман, решив отписаться позже. На станции, что приблизила меня к моменту икс, зашло не менее десятка человек, и пришлось продвинуться вперёд. Только не вспотеть и не перепачкаться бы. Сохранить приличный вид. Надо было заранее подстричься… Надо было выбрать другие ботинки и рубашку посветлее… Надо было… Парень с тату переступает с ноги на ногу и проходится ладонью по шее, разминая её. Парень с тату постукивает указательным пальцем по беспроводному наушнику, выдёргивает его из уха и вместе со вторым забрасывает в самый маленький карман рюкзака. Парень с тату поворачивается полубоком, чтобы дотянуться до этого самого кармана, и я так сильно стискиваю лежащий в моём мобильник в этот момент, что, готов поклясться, даже в полном шумном вагоне услышал треск. Я бы узнал его из миллиона, наверное. Я бы узнал его раньше, если бы не татуировка, которая отчего-то спутала. Я бы узнал его и умер бы ещё двадцать минут назад, а если бы не умер, то, совсем как сейчас, начал бы пятиться, не оборачиваясь. Точно так же тупо налетел бы на прикорнувшую тётку с той самой странной сумкой и с ужасом понял, что краснею, когда она своим криком привлекла внимание всего вагона. Всего. Ёбаный блядский боже… Оказывается, есть вещи страшнее, чем знакомство с родителями парня. Оказывается, стоящий напротив Жнецов, в глазах которого нет ни капли удивления, неприязни или озадаченности, страшнее. Потому что будто ничего и не было. Никаких двух с чем-то там лет. Никаких отношений. Будто нас с ним никогда не было, и сейчас так, столкнулись случайно. Как с одноклассником старшей сестры, у которого я когда-то таскал сигареты. Как с просто парнем, которого знал раньше. И стоит первому впечатлению схлынуть, как становится совершенно спокойно. Ужас отступает, уступая место рассудительности. Киваю ему, как знакомому, он отвечает тем же, и меня не передёргивает, когда он, опустив взгляд, пялится в свой телефон. И я не переступаю с ноги на ногу, когда прячет его в карман и делает шаг вперёд, чтобы не приходилось перекрикивать общий гул и чью-то стрёмную музыку, прорывающуюся через не менее стрёмные наушники. – Привет. Киваю ещё раз и даже не знаю, что сказать в ответ. Не знаю, и всё тут. В мыслях пусто, и лишь где-то на периферии болтается осознание того, что выходить через четыре станции. Через целых четыре станции, и нам совершенно не о чем разговаривать. Нечем заполнять неловкую кусачую пустоту. Так и молчим, разглядывая друг друга. Я искоса, а он не скрываясь. Я смотрю на нечто трудноопределимое по контурам, расположившееся на его груди под белой футболкой, а он – на мои уши. – Надоели? – Прекрасно знаю, о чём спрашивает, и ещё раз, чувствуя себя пустоголовым болванчиком, опускаю подбородок. Что мне ещё делать, если язык онемел и к нёбу прирос? Что мне ещё делать, если я ощущаю себя чужим в своём не только костюме, но и теле? Что мне ещё делать, если он-то как раз естественнее некуда? И спокойнее. Язык онемел… Но спокойно. Язык онемел, но злости нет. Желания броситься на шею, размазывая по лицу сопли, тоже. Просто… вот так всё. Столкнулись, надо же. Первый раз за два года. Может, и вовсе друг у друга под боком были, но не пересекались. Может, даже ближе, чем я думаю. Может, он знает больше, чем ничего. Больше, чем я о нём. Больше, чем моё "ничего". У Снеги никогда не спрашивал, и она сама не рассказывала, общаются или и с ней оборвал всё. У Снеги никогда не спрашивал, и даже если и не оборвали, не злюсь на неё. У него свой выбор, у меня — свой. Свой путь. И кто вообще решил, что если первый, то обязательно на всю жизнь? Он не знает, о чём со мной разговаривать. Не знает, о чём можно спрашивать, а о чём нет. А я не знаю, интересно ли ему вообще или это спокойное уверенное "привет" – вежливость и не более? А я не знаю, интересно ли ему вообще и через сколько он остыл. Через сколько пауза стала данностью? Не знаю и не хочу. Не моё дело. "Моё" сейчас написывает что-то, и телефон негромко вибрирует от каждой отправленной строчки. Вибрирует, но так и остаётся лежать в кармане. Отчего-то не могу заставить себя глянуть, что там, сейчас. Отчего-то просто не хочу увидеть очередное напоминание о том, что опаздываю или что стоит поправить галстук, перед тем как зайти в ресторан. Сам не маленький уже. Всё знаю сам. – А у Снежки помолвка недавно была, – говорю только затем, чтобы понять, знает или нет, хотя и секунду назад вовсе лезть в это не собирался. В конце концов, у неё свои отношения, а у меня свои. Друзья тоже. – Я вроде как на семейную встречу опаздываю. Тут уже сам Жнецов с готовностью опускает голову, подтверждая, что в курсе, и, наморщив лоб, вдруг задаёт один из самых неожиданных вопросов: – На сколько опаздываешь? Я едва не отступаю назад, уже собираюсь прочистить горло и заявить, что вообще-то это не его дело, и как за спасательный круг схватиться за мобильник, на который уже кто-то звонит, но он договаривает до того, как я успею опозориться: – Если не критично, то, может, захватишь кое-что для Снеги? Привёз и уже месяца три отдать не могу. Всё никак не пересечёмся. Говорит об этом так запросто, что я и не теряюсь даже. С чего бы теперь? Всё отболело и умерло давно. Всё отболело и новым перекрыло. Новыми отношениями, эмоциями, ощущениями. Первый – это только один из. Первый – это не на всю жизнь. Говорит запросто и смотрит с вопросом в глазах, а я так занят самовнушением, что и замечаю не сразу. Раздумываю над ответом с секунду и осторожно киваю. В сто пятый раз. Для Снеги заберу. Заберу, чтобы глянуть, как она покраснеет, и послушать, что скажет в своё оправдание. Заберу, чтобы доказать себе, что всё это спокойствие – никакой не ступор, а признак наступившей взрослости и того, что между нами ничего больше нет. Совсем нет. Никакой фантомной боли. Никакого желания почесать оставшуюся после операции культю. Забываю и о времени, и о том, что стоило бы предупредить, и просто стою рядом с ним, дожидаясь, пока кивнёт в сторону дверей. Надо же, нам даже выходить на одной станции. Заберу, что он там хотел, и через десять минут передам Снежке. Скажу, что встретил её одноклассника по пути. Скажу совершенно небрежно и не заостряя на этом чужого внимания. Поздороваюсь с её будущими свёкрами, представлюсь… – Наша станция. Двигай к двери. Разворачиваюсь на месте до того, как коснётся моего плеча и подтолкнёт в нужном направлении. Разворачиваюсь на месте, на платформу ступаю первым, боком продираясь через хлынувший в вагон поток, и направляюсь к эскалатору, не особо присматриваясь, идёт он там или нет. Может, передумает и сольётся? Глупо и совершенно не по его было бы, но мало ли? Поднимаюсь наверх, выхожу из подземки, и, когда замираю на месте, чтобы сориентироваться, появляется по правую руку, кивает в сторону ответвления от главной дороги. – Тут минут пять. Надолго не задержишься. Моё "угу" тонет в гуле улицы, но оно ему и не нужно будто. Тут же сворачивает в указанном направлении и даже не проверяет, иду ли следом. Не проверяет, успеваю ли лавировать среди толпы, и, когда запинаюсь о выступающий брусок брусчатки, спокойно идёт дальше, заставляя едва ли не бежать следом. Ради интереса даже засекаю на наручных часах. Прямо, прямо, прямо, поворот… Ещё один… Какие-то невнятные постройки бородатых годов, типовые пятиэтажки, на обшарпанном подъезде такой же видавший виды домофон. Отпирает, придерживая створку, пропускает и нагоняет на первой же площадке. Нагоняет и протискивается вперёд, оттеснив меня к почтовым ящикам, которых и касаться-то страшно. Не спрашиваю ни про этаж, ни про номер квартиры. Стараюсь не забыть, как вырулить из этой подворотни и не заблудиться во дворах. Стараюсь ничего не напутать и упускаю момент, когда лестница заканчивается пятым этажом и спиной Влада, который копается у центральной двери. Возится с замком привычно и совсем не удивляется, когда тот заедает. Наваливается на дверь плечом, давит на неё, пока не раздастся негромкий щелчок, и, потянув на себя ручку, как и внизу, пропускает меня вперёд. Послушно переступаю через порог, не желая ломаться и устраивать представление для соседей, но замираю аккурат посередине длинной прихожей и жду, когда он шлёпнет по выключателю и, даже не разувшись, пройдёт в единственную комнату. Копается там, а я, пользуясь заминкой, всё-таки решаю глянуть, что там с телефоном, и попутно замечаю ещё и гору наваленного в угол тёмного хламья невнятного вида. Спальник у него там или телогрейка для нуждающихся зимой бомжей? Надеюсь не расчихаться от пыли и отчего-то не могу разблокировать мобильник отпечатком пальца. Не читает и всё тут. Все пять попыток улетают в молоко, и начинается тридцатисекундный отсчёт. Выругавшись про себя, пробую натыкать пароль так, но лажаю и тут. Пробую только два раза, а после, махнув рукой, решаю, что потерпит две минуты. Ну, пришло и пришло что-то. Я что, маленький, что меня следует проверять каждые двадцать минут? Сказал же, что буду, куда я от них всех теперь? Не обломятся подождать, как раз перелобызаются пока меж собой, не отвлекаясь на мои неловкие шарканья ножками и попытки не выставить себя идиотом. Жнецов возвращается спустя вечность. Спустя вечность и ещё несколько минут, за которые я успел рассмотреть и выцветшие обои на стенах, и пожелтевший от времени линолеум, и даже паутину на дешёвом плафоне, что обросла пылью. Жнецов возвращается с небольшим светлым свёртком и без толстовки. Отстранённо замечаю, что татуировка уходит за рукав футболки и наверняка заканчивается на плечевом суставе. Отстранённо замечаю, что он куда шире в этих самых плечах, чем был раньше, и я до него так и не дорос. Не догнал. Протягивает мне пакет, и я прикидываю, как запихать его в свой лопатник-переросток на широкой лямке. Такая себе, конечно, по вместительности вещь, но зато не мешковатый рюкзак, да, Миш? На хуй мне вообще рюкзак, с ними только студенты и школьники ходят. Не солидно. По-детски. И стой думай теперь, как это всё затолкать. Стой теперь тут лишних несколько минут, пытаясь всё вместить. – Может, пакет поискать? – Вежливости в его голосе больше, чем на иных парах было. Больше, чем было в школе, когда его вызывали на ковёр в директорский кабинет. Вежливость в его голосе отстранённо холодная и будто вызванная желанием как можно быстрее распрощаться, и мне хочется того же. Отказываюсь от ещё одной целлофанки, мало того что заталкиваю в сумку, убедившись, что внутри не стекло, и даже застёгиваю замок. – Сказать что-нибудь? – Только что от меня. Оборачиваюсь к двери, и пальцы сами ложатся на ручку, но прожать её без усилия не выходит, и приходится как следует навалиться, чтобы выбраться в подъезд. Жнецов ни слова в спину не говорит. Я молчу тоже. Молчу, когда он запирает за мной, и молчу, спускаясь по ступенькам вниз, стараясь не обтереть ни одну из стен. И грязища вокруг – единственное, что меня беспокоит. Даже немного горжусь собой, хотя вроде и не за что. Ну, бывший и бывший, что с того? Не кровными врагами же расстались. По привычке запускаю пальцы в карман, чтобы нашарить в нём холодные, до последней царапины изученные, стальные грани мобильника, и замираю с занесённой над ступенькой ногой. Ногти скребут по подкладке и ничего кроме не находят. Да ну на хуй. Неужели мимо кармана сунул?! Медленно выдыхаю, выпуская воздух тонкой струйкой и чуть оттянув в сторону начавший сдавливать шею галстук. Осторожно ощупываю второй карман, забираюсь и в него тоже для верности, даже расстёгиваю сумку. Проверяю всё по новой и прикрываю глаза. Точно мимо. Наверняка уронил на кучу чужого тряпья и даже не заметил. Возвращаться назад куда сложнее, чем было подняться в первый раз. Возвращаться назад, хотя тут всего-то два этажа, будто карабкаться на двенадцатый. И в ушах стоит сплошной треск. Возвращаться назад так стрёмно, что спина мокнет. И ебал я уже, насколько хуёво это будет выглядеть. И ебал я уже, насколько взъерошенным буду. Жалкий и так уже. Тут ступеней-то всего ничего, но торможу на четвёртом, чтобы отдышаться. Торможу на четвёртом и едва не кусаю себя за сжатый кулак, когда слышу, как открывается та самая, ёбаная заедающая дверь. Заметил тоже. Заметил и собирается догнать. Ну… ну твою мать… Беру себя в руки даже быстрее, чем на защите диплома, когда, заговорившись, едва не перешёл на мат, и бодрее раза в три, чем до этого, забегаю по ступенькам на последний этаж. Сталкиваемся на верхних. – А я телефон… – начинаю и спотыкаюсь, глядя на протянутый смартфон исподлобья, и почему-то опасаюсь его брать. Почему-то опасаюсь смотреть выше его груди, но всё это секундное. Задавить невесть откуда взявшийся идиотский страх ничего не стоит. – Спасибо. Протягиваю руку и именно этот момент выбираю для того, чтобы поднять глаза. Ошибка первая в череде сбоев. Ошибка, после которой валится вся система, будто неловко сложенный карточный домик. Потому что, встретившись взглядом с ним, я перестал смотреть за пальцами и коснулся ими его. Не обхватил, не сжал, а просто… по фалангам. Просто вскользь. Просто ничего не значащее прикосновение. Просто ещё одно из сотни таких же случайных за день. В универе с утра, в подземке, забирая Снежкино кольцо в ювелирке. Ещё одно из многих. Случайность, и ничего кроме. Забираю мобильник, вытягиваю из его горячей ладони и осторожно, удостоверившись, что не мимо в этот раз, прячу его в карман. Забираю мобильник, и тот, будто признав меня, отзывается короткой вибрацией. Ещё одно сообщение. Больше чем на полчаса опоздал. – Спасибо, – повторяю ещё раз зачем-то, улыбаюсь ему даже и не могу, просто, блять, не могу заставить себя отвести взгляд. Не попрощались пару минут назад, и я понимаю почему. Понимаю, что мне и сейчас ни "пока", ни тем более "прощай" из себя не выдавить. Понимаю только теперь, почему сенсор отпечаток не распознал. Понимаю, что пытаться брякнуть ещё что-то было плохой идеей. Потому что никаких слов на языке нет. Потому что это жалко – торчать вот так на лестнице и молчать, запрокинув голову, просто смотреть вверх. Понимаю, что нужно не идти, а бежать уже, но ноги так и не двигаются с места. Я хочу уйти, но будто был покусан заразным паралитиком. Я хочу уйти, перестать ощущать себя жалкой, побитой палкой псиной… и не могу. Не могу отвести взгляда и будто только сейчас узнаю его. Разрез глаз, линии носа, скул и челюсти. Очертания подбородка, губ и бровей. Скулу сводит, как после укола стоматолога, и улыбка, которая должна была выйти нейтральной, перекашивает. Скулу сводит, грудину сдавливает, и я цепляюсь за перила, и думать забыв о том, насколько они тут грязные. Цепляюсь за них, впиваюсь пальцами и горблюсь, опустив голову. А время всё тянется, время всё идёт. Влад всё молчит и не двигается с места. Влад, что делает шаг вперёд и, опустившись на ступеньку, так же, как и я, хватается за перила. Рядом с моей рукой. Наклоняется, будто стараясь полностью отзеркалить, и касается моего лба своим. – Ну что с тобой?.. – спрашивает вполголоса, совсем не так, как говорил до этого, и вот тут-то становится совсем плохо. Тут становится больно, как было на крыше за тысячи километров отсюда. – Что? Мотаю головой, совершенно не переживая о том, что могу ему врезать или натолкнуться носом на твёрдую скулу, и всё никак не подниму взгляд. Страшно. Страшно во время ничего не предвещающей прогулки обнаружить себя на краю. Страшно до одури и начавшего душить галстука. Будто глотка в два раза распухла. Будто у меня обострилась аллергия на эти ёбаные галстуки. – Голову подними, – не просит, и я уверен: если не послушаюсь, дёрнет за подбородок сам. Я уверен, что если ещё раз невзначай будто коснётся моего указательного пальца своим, можно будет вызывать неотложку. Сердце сейчас напополам треснет, а глаза режет так, будто если что и потечёт, то кровь. – И на меня смотри. Подчиняюсь сразу же. Медленно. Неохотно. Заставляя себя не закрыть глаза. Заставляя себя дышать, не позволяя себе судорожно наполнить лёгкие воздухом, потому что знаю: перекроет глотку спазмом тут же. Я наперёд всё про себя знаю. А казалось бы, ни единой трещины не было. А казалось бы, мокрые ладони и ступор не в счёт. А казалось бы… Встречаемся взглядами, и отдирает мою руку от облупившейся деревяшки. Хватает её поперёк кисти, не поворачивая, и тянет за собой наверх. Тянет на площадку и там замирает по новой. И в голове всего один вопрос, всего один, но так и вертится, со страшной скоростью отскакивая от костных стенок. Кто первый?.. Кто первый подастся назад? Кто теперь всё в свои руки возьмёт? Кто первый решит теперь? Кто первый оттолкнёт, уйдёт, хлопнет дверью, достанет телефон, в который можно будет уткнуться, скажет всё-таки "прощай", кто первый?.. Я шагаю вперёд. Вот она – настоящая безнадёжность. Такая как есть. Чистая, без примесей. В висках стучит, рубашку на спине можно выжать и набрать половину среднего ведра, и мне настолько отчаянно хочется грохнуться в обморок, что я почти убеждаю себя сделать это и кренюсь. Падаю, да только не на пол. Виском к щеке, рукой к его предплечью, ощущая, как на мою шею осторожно укладывается горячая ладонь, что никак не может пробраться под узкий воротничок. Дебильный, дебильный воротничок… За каким чёртом вообще придумали эти воротнички? Впрочем, с жабо явно не было бы лучше. Ни с чем не было бы. Невозможно лучше, чем сейчас. Невозможно, несмотря на то, что в пиджаке страшно неудобно тянуться руками вверх и цепляться за его голые локти. Застёгнутый на все пуговицы, давит везде, где только можно, и галстук… Как же мне хочется сожрать этот галстук. Изжевать и выбросить. Виском к щеке, рукой к его предплечью, пальцами стиснув локоть, ощущая, как ладонь осторожно двигается вверх, ложится на мой затылок и, погладив, прижимает к себе. Лбом к шее, ладони сами – клянусь, сами сейчас! – сжимаются в замок за его спиной. И в голове совсем ничего. В голове приятная пустота, и, уверен, так и останется, если глаза не открывать. Если не поднимать веки, а просто продолжать стоять, зажмурившись, и дышать через раз, проклиная себя за слабость. Проклиная себя за то, что только что похерил всё. По голове гладит, касается уродливо вздыбившегося пиджака на плече, и замираем оба, услышав близкие шаркающие шаги за соседней дверью. Успеваю только испуганно уставиться на него, вскинув голову, как Влад уже отступает к своей квартире и тащит меня за собой. Тащит, и переваливаемся через порог за секунду до того, как щёлкнет соседский замок. За секунду до того, как кто-то из любопытных жильцов высунется на площадку и заметит нас. Влад даже не успевает запереть дверь. Так дёргает на себя и держит вытянутой рукой за ручку. Замираю без всяких подсказок и осторожно размыкаю пальцы. Неловкости тут же больше в разы. Неловкости больше, чем полчаса назад, в самом начале случайной встречи. Неловкости больше, потому что пока замерли как мыши и молчим, есть время передумать. Использовать его себе на пользу. Скомкано попрощаться, пока не поздно, и списать всё на порыв, за которым ничего не стоит. "Стукнуло по старой памяти". "Тупо вышло, прости". "Мне давно пора идти". Мне давно пора идти… Чтобы всё решить, хватает всего одного брошенного искоса взгляда. Его взгляда. Сначала крупные круглые пуговицы, потом лямка сумки, что впервые снимается так легко. Сначала пуговицы, сумка поверх наваленного тряпья и наконец треклятый пиджак, и руки гнутся как надо. Всего полшага – и грудью к груди. Всё ещё держит дверь, а я, не создавая лишнего шума, обхватываю его за шею и привстаю на носки, чтобы максимально близко. А я обхватываю его за шею, выдыхаю куда-то за ухо и закусываю губу, когда проводит по моей спине. От лопаток и до брючного ремня. Всё ещё держит дверь, и это и смешно, и страшно важно одновременно. Не спалиться, когда оба давно совершеннолетние. Это так важно – не попасться соседской сумасшедшей бабке, которая наверняка ещё и ходит с клюкой, которая при необходимости превращается в нехилую дубину. Дышу им одним сейчас и всё сомневаюсь: правильно ли оно? Правильно ли или всё-таки стоило… Закрывает дверь и сбивает меня с мысли. Проворачивает замок, как в подъезде, пятится назад, утягивая за собой, и коротко касается моей скулы носом, чуть повернув голову. Смазанное, едва ощутимое движение, но… Ресницы вот-вот намокнут. Смазанное, едва ощутимое движение, такое же, как бесшумно сжавшиеся веки и напрягшаяся челюсть. Щекам горячо, пальцы подрагивают. Пальцы приходится разжать опять. Приходится отступить немного, чтобы мог взять за подбородок и, ничего не говоря, осмотреть ещё раз. С головы до ног, задержавшись на мочках ушей и бляшке ремня. Чтобы мог убедиться, наверное, что это вот – я. Чтобы мог убедиться, что этот я всё ещё тот, которого он помнит. Хотя бы отчасти. Проскакивает нечто странное в его глазах, и больше всего я боюсь, что это разочарование. Проскакивает нечто странное в его глазах и меняет выражение всего лица. Качает головой, размыкает губы и вместо того, чтобы сказать то, что хотел – хотел же, даже почти начал, – резко обрывает себя, дёрнувшись в сторону, впечатывает меня в дверь. До боли и вылетевшего из лёгких воздуха. До едва ощутимого оха и тут же другого, громче в несколько раз. С силой лупит ладонью по деревянной облицовке рядом с моим лицом, заметно злится и… кусает меня, едва не отхватив кусок от нижней губы. Перед глазами всё плывёт, несмотря на включённый верхний свет, и, чтобы не упасть, хватаюсь за первое, на что наткнутся скрюченные пальцы. Сжимаю, комкаю его футболку, давлюсь расползшейся по всей нижней челюсти болью и… рад ей. Рад тому, что злится на меня. Рад тому, что, укусив раз, не церемонясь, коленом раздвигает мои, наваливается, хватает за челюсть свободной рукой и не целует, нет, а пытается сожрать меня. Давит меня, сминает, как бумажный лист, заставляет задыхаться и дышать, только когда сам позволит. Когда сам вдохнёт в мои лёгкие немного воздуха и тут же, наказывая одновременно ни за что и за всё сразу, снова вцепится зубами и толкнётся вперёд языком. Ощущение попавшей в макушку молнии. Ощущение, будто каждый позвонок насквозь прошило и парализовало. Ощущение, будто я могу кончить даже от этого. И самое страшное, что без "будто". Продолжит вот так – и действительно смогу. Смогу, если его перебравшиеся на мою шею пальцы не перестанут теребить галстук, ослабляя и оттягивая узел, чтобы добраться до пуговиц. До пуговиц, которые покидают петли так ловко, что вот-вот настанет черёд и ремня. А я могу только продолжать комкать его футболку, продолжать держаться за неё, как если бы в самом деле электрической дугой прошило и пальцы заклинило. Я не помню ни единого раза за последний год, когда меня бы засасывали вот так, в коридоре, будто дорвавшись или пережрав какого-нибудь волшебного порошка. Я не помню ни единого раза, когда я был готов к тому, что меня могут развернуть лицом к старому облезлому глазку в любой момент и просто сдёрнуть брюки. Но я мечтаю об этом сейчас. Меня трясёт от мысли, что он может перестать подавлять мои жалкие попытки во взаимность и надавить на плечи, заставив опуститься вниз. Меня трясёт от этой мысли, потому что я очень, очень, очень хочу этого, но такой деревянный, что едва ли смогу сам. Едва ли я вообще что-то смогу сам, раз так и не нашёл способа переместить ладони. Раз я так и не содрал с него футболку, чтобы облапать тоже и провести по каждой линии всех этих татуировок. Изучить все. Привстаю на носки, трусь об него, ласкаюсь, как оставшаяся без внимания кошка, и даже в простом поцелуе отдаюсь весь. Отвечаю на каждое движение, и тогда он наконец остывает немного, позволяет мне тоже забраться в свой рот. Позволяет поцеловать в ответ, проверить кончиком языка, что там со старым, едва ощутимым сколом на семёрке, и, обнаружив его, едва не разрыдаться. Замираю, скованный спазмом, скованный осознанием того, сколько времени прошло, но отвлекает тут же, выдернув полы рубашки из-под ремня и уложив ладони на мои бока. Горячие широкие ладони, что проходятся от карманов до рёбер и гладят по пояснице, задирая рубашку. Такая мятая, что уже ничего не спасёт. Такая мятая, что идеальная пара для пиджака, на рукаве которого я топтался всё это время. На рукаве пиджака, в кармане которого настойчиво вибрирует телефон, но чтобы ответить, нужно отпрянуть в сторону, перестать подставлять шею под выстраивающие новый маршрут губы, и слишком чётко понимаю, что оно того не стоит. Что ничего того не стоит. Вообще ничего в этом мире. Пришествие Годзиллы, землетрясение или соседская бабка – или кто там? – что может решить попробовать попялиться в жнецовский глазок. Ведёт языком от линии челюсти и до ключицы. Наваливается, оставляет влажный след и тут же поднимается назад, но куда медленнее. Засосами метит. Каждый – как пылающая печать. Каждый – я уверен, постарается над этим – останется багровым синяком. Тискает меня, сжимает в своих руках, то обхватывая крепче, то почти отпуская, и, лишь после того, как вся шея и ключицы начинают гореть, возвращается к губам. Ненадолго совсем. Ненадолго, на один смазанный короткий поцелуй, который сам же и разрывает, не дав мне ответить толком. Который разрывает, но для того, чтобы резко развернуть меня спиной к себе. Толкает на дверь, заставляет упереться лбом в сгиб локтя и прижимается сзади, горячо дыша в шею. Водит носом по линии роста волос над воротником рубашки и, уцепившись зубами, оттягивает его назад. – Скажешь что-нибудь? – шепчет, больно надавив подбородком на плечо, и даже ладони пристраивает не на мои карманы, а выше, на живот. Такой весь из себя благородный, надо же. Оставляющий мне право выбора. Такой весь из себя деловой, но дышит так же, как и я. Как если бы долго бежал и остановился как вкопанный. Как будто долго-долго грёб и устал. – Против? – уточняю, приподняв бровь и жалея, что он этого не видит. Уточняю, повернув голову и коснувшись уголка его приоткрытых губ. Уточняю, а сам стаскиваю его ладонь вниз, на ширинку. Поглаживаю себя, нажимая на его пальцы, и, боже, как же хочется почувствовать напрямую, не через ткань. Как же хочется, чтобы уже сдёрнул всё вниз, и… Сжимает куда увереннее, но расстёгивать не спешит. Напротив, стискивает так, обводит контуры, гладит и по животу тоже и ни единого раза не касается застёгнутого ремня. Всё через ткань. Даже кусает и горячо дышит в плечо через рубашку. Выдыхаю и, не закрывая рта, опускаю голову, удобнее упираюсь в свою руку, просто наблюдаю. Наблюдаю за его руками, за проступившими на них венами и его татуировкой. Татуировкой, контуры которой ещё выпуклые, недавно зажившие и такие фактурные, что, водя по его предплечью пальцами, завожусь ещё больше. Брюки плотнее облепляют вставший член, и его пальцам остаётся только обхватить его. Через ткань больно. Через ткань скребуще сухо и нет ощущения контакта. Через ткань мучительно и вместе с тем предвкущающе сладко. Ощущаю себя немного наказанным и никак, совершенно никак не могу оторваться от его рук. Не могу перестать гладить по запястью и мешаю хватать за пальцы. Не могу перестать, хоть и кусаю губы, понимая, что ничего не получу, если буду вмешиваться. Не могу перестать сейчас, а уж когда Влад в такой знакомой и никуда не девшейся манере начинает негромко трепаться мне на ухо… – Сколько стоит твой костюм? Будет слишком жаль испортить ещё и штаны? Трепаться горячо, вкрадчиво, касаясь языком мочки и явно борясь с желанием прихватить её. Трепаться горячо, продолжать жаться сзади, намекая на то, что его руки – явно не всё, что меня ждёт, и крепко держать, обхватив не поперёк ствола, а сверху, накрыв головку ладонью. Отрицательно мотаю головой, в силах только сглатывать выступающую слюну и пытаться сохранить зрение. Дрочит мне через два слоя ткани небрежно, будто раздумывая, стоит или нет, поддразнивает сосок большим и указательным пальцами, а я уже готов сдохнуть прямо здесь же. Сначала кончить, а после сдохнуть. Только так, никаких вариантов. Только так… – Скажи, малыш… – начинает совершенно ровно, и я, решивший, что сейчас он спросит, готов ли я или про резинку, отсос или ещё что, почти утвердительно киваю, заранее согласный на всё на свете, как одёргивает меня, боднув лбом, и договаривает, даже не изменив тембр голоса: – Как давно у тебя был секс? Замираю с распахнутым ртом, а он не унимается, напротив, распаляется ещё больше, и пальцы, что царапали грудь, скатываются по боку на бедро, а там и вовсе протискиваются между нашими телами. Протискиваются между моих ног и ложатся на промежность. Замираю, ощущая, как поглаживает, нащупывая дырку, и даже давит на неё, будто вот так может узнать, насколько она податливая. Будто сам может ответить на свой же вопрос. Замираю в нерешительности, а его кроет всё больше, и стискивает мой член, да так, что не отделаться даже высоким, девчачьим почти визгом. – Давно тебя трахали последний раз? Ну?! Медлю, никак не могу решиться, даже несмотря на то, что прекрасно догадываюсь, что он знает. Знает про то, что у меня есть… Про то, что у меня был парень. Ещё полчаса назад был. Медлю, не нарочно затягиваю и лишь сильнее гну спину, подставляясь под его руки, когда подначивает пришедшимся по касательной шлепком. Сглатываю, понимая, что мой ответ станет своего рода отмашкой, станет разрешением, и назад уже нельзя будет. Сглатываю, считаю до трёх, упираюсь в него задницей, скатываясь пониже, и отвечаю, обернувшись через плечо. Так будет куда честнее. Так будет правильнее – смотреть в его глаза. Видеть, как его подтряхивает от возбуждения или бешенства. – Вчера вечером. Беззвучное "блять", очерченное одними искривившимися губами, – лучше любых признаний. Лучше любых обещаний. Беззвучное вырвавшееся "блять" и выражение его лица будто при остром пульпите. Больно тебе? Мне тоже было. Больно тебе?.. Так исправь это. Исправь! Хочется закричать прямо ему в лицо. Хочется замахнуться и вмазать просто нечеловечески. Хочется разбить нос или сломать что-нибудь посерьёзнее. Хочется, потому что обида, что должна была давно умереть, вернулась. Сразу вся. Сразу всем своим немалым весом и как жаба душит, тупой мордой улёгшись поперёк глотки. Душит, давит, причиняет вовсе не сладкую, лишь оттеняющую возбуждение боль. Причиняя всё то, что я уже пережил и забыл. Когда он только ушёл. Когда ни слова не сказал, забрав из универа свои ёбаные документы. Пытаюсь вырваться даже, дёргаюсь на внезапно всхлынувшей в душе волне, но он, очнувшись первым, перехватывает мою руку за плечо и пихает назад к двери. Пытаюсь ударить, толкнуть локтем, но он, сообразив, что к чему, сразу же хватает за глотку и стискивает по-настоящему, а не играючи. Стискивает, фиксирует поверх уже появившихся синяков, ставит новые, превращая кожу в разноцветное месиво. Давит всем своим весом, распластав меня по двери. Просунув руку вперёд так же, как и до этого, не потрудившись даже расстегнуть ширинку, додрачивает мне без намёка на нежность. Грубо, на сухую, буквально насильно выбивая стоны, что ближе к шипению, и трётся об меня сам, как если бы всё горело. Понимаю, что не вырвусь, и несколько раз для острастки луплю по древесине раскрытой ладонью. Понимаю, что не хочу, не хочу, чтобы отпускал, со вторым ударом, и сам ожесточённо толкаюсь в его ладонь, не желая даже думать, каким зверьём мы выглядим со стороны. Не желая даже думать, что всё стало слишком громким. Что соседи слышат. Что дверные петли могут не выдержать и выломаться из старой рассохшейся коробки. Кончаю с воем и не могу заткнуться, пока не перестану вздрагивать. Пока не перестанет выкручивать и швырять то вперед, то назад. Не могу заткнуться и сжать челюсти и собираюсь уже использовать это, когда обернусь и скачусь прямо на грязный пол, но придерживает, не позволяет опуститься на линолеум и, не глядя в глаза, хлопком ладони по стене включает свет в ванной. Заводит меня внутрь и, врубив воду в душе, жмурится. Жмурится, кусает губы и, кивнув на кафельную стену, стискивает дрожащие пальцы в кулаки – настолько сильно они его не слушаются. Настолько его выламывает изнутри. Его, не получившего ничего. Пока что не получившего. Выдыхаю, выбираюсь из туфель, наплевав на то, что только что сломал задники, и берусь за низ его футболки. Стаскиваю её наконец-то и, пообещав себе попозже заняться его разрисованным по самые верхние кубики грудаком, расстёгиваю пуговицу на джинсах. Раздеваю всего сам, даже шнурки на кроссовках развязываю своими руками, пригнувшись и едва не коснувшись ртом набухшего и страдающего без внимания члена. Помогает мне, в свою очередь, и, блядский боже, как же круто избавиться от заляпанного промокшего белья. Один только галстук остаётся удавкой болтаться на шее, но отчего-то, помедлив, оставляю его. Пускай пока. Будет чем удавить, если слишком приспичит. Как же круто перебраться через холодный бортик и, дождавшись, когда задёрнет шторку, обнять его без всяких преград, абсолютно открытого и голого. Обнять, забросив руки на плечи, и просто целовать. Целовать долго, насколько хватит его выдержки, а после, повернувшись, предложить себя. Просто молча, совсем как в коридоре прогнуться и своими руками развести в стороны ягодицы. Предлагая сделать так, чтобы у меня из башки вообще вылетело, что там было вчера. И было ли вообще. Предлагая сделать так, чтобы происходящее перекрыло все воспоминания. Даже самые свежие. Вода горячая, бьёт по затылку и спине. Вода горячая, но не царапающий кожу кипяток, а растекающаяся приятным теплом. Вода горячая, но только лишь на первое ощущение. Оказывается, успел замёрзнуть. Теперь упираюсь лбом в кафель, теперь, пристраиваясь сзади, подхватывает мою ногу под бедро, и я готов встать как угодно, только бы уже взял. Только бы уже… – Подожди… – шепчет в мой затылок, и ощущаю, как мотает головой, словно запрещая самому себе. Шепчет в мои волосы, касается их губами и своим словам в противовес сильнее сжимает пальцы. Дёргает за ногу, поднимая её выше. Шепчет в мои волосы, наверняка кусает губы и сам же потирается об меня своим членом. Жмётся ближе, медленно ведёт бёдрами и подаётся назад, опустив руки. И мне было бы проще сдержать рвущуюся с поводка псину, чем разочарованный выдох. Но оборачиваться страшно. Страшно, потому что, несмотря на запал, он мог передумать. Решил не переходить черту. Не нахожусь с ответом и просто жду. Слов или дальнейших действий. Чего-нибудь. Так и не шевелюсь, пока Влад стаскивает петлю с моей шеи, по недоразумению ставшую стильным аксессуаром, и регулирует воду, делая её более горячей. Вздрагиваю, когда нечто прохладное и скользкое ложится на мои лопатки. Оборачиваюсь, чтобы упереться взглядом в невинно мылящего потрёпанную вихотку Жнецова. – Ты думаешь, я недостаточно чистый? – вырывается со слышимой долей обиды, но он гасит её одной только наметившейся улыбкой. Так и хочется убрать налипшие на его лоб мокрые волосы, но я медлю отчего-то, не решаясь это сделать. Но я медлю, потому что ещё минуту назад я верил, что меня сейчас выебут, а не вымоют как маленького. – Я думаю, что не хочу. – Едва ли не синхронно опускаем взгляды вниз, на его и не думающий падать член, и когда сталкиваемся глазами снова, в моих – неприкрытое ехидство, а он едва сдерживается от того, чтобы не закатить свои. – Делать это здесь. Не хочу быстрого перепиха. – А вот в коридоре мне так не… – Я тебе немного подрочил в коридоре, малыш. – Сама снисходительность в этот момент, и, боже-боже-боже, как же его хочется! Потрогать, облапать, прижаться или даже откусить кусок, чтобы всегда иметь при себе немного Жнецова. – И если это для тебя равно сексу, то могу лишь выразить свои соболезнования. Усмехаюсь, не придумав ответа, и выдираю из рук и кусок люфы, взбившей мыльное облако, и тёмную бутыль с гелем для душа. Соболезнования ему. Выразить. Нет, если ты так сильно хочешь… поиграем. Молча поливаю его самого тут же начавшей пениться прозрачной жидкостью и, отставив её на бортик ванны, принимаюсь медленно растирать ладонями, отбросив ненужную вихотку. Смотрю только на его лицо, а пальцы, намылив ключицы, с удовольствием спускаются ниже, очерчивают чёрные линии и касаются твёрдых сосков. Смотрю только на его лицо, и плевать, что не могу заставить себя сомкнуть губы, по которым стекает вода. Смотрю только на его лицо, когда, растопырив пальцы, неспешно царапаю по торсу и уже у пупка развожу руки в стороны, чтобы не обделить вниманием косые мышцы. Чтобы прежде чем взяться за его член, погладить по тазобедренным косточкам и прерваться для того, чтобы налить ещё геля прямо на головку его члена. И пускай только ляпнет, что щиплет. Пускай попробует открыть рот. Господи, даже взявшись ладонью, даже касаясь пальцами и всё так же удерживая зрительный контакт, могу сказать, что помню, какой он у него. Могу сказать, что помню, как именно ему вкатывает и как сильно следует сжимать его. Могу сказать, что ему происходящее чертовски нравится и, несмотря на более чем неторопливый темп, собирается придерживаться его. Шагает вперёд, оттесняя меня ближе к противоположному краю ванны, куда струи душа не достают, и так же, как и я до этого – не удивлюсь, если нарочно копируя движения, – мылит и размазывает. Пенит сверху и не спешит вниз, несмотря на то что я не собираюсь выпускать его член из пальцев. Не собираюсь переключаться на что-то ещё, потому что мне жуть как хочется поиграть с ним. И будучи восемнадцатилетним, ни за что бы не признался даже себе, но сейчас мне очень, просто очень хочется опуститься на колени. И плевать даже, если будет горько от пены. Мне очень хочется ощущать не только под пальцами, но и на языке. Мне хочется одновременно и отсосать, и почувствовать его в себе. Мне хочется одновременно и того, и другого, но моя голова вряд ли будет функционировать отдельно от тела, да и у Влада всего один член. Всего один, напряжённый, явно желающий более решительных действий член и две широкие ладони, которые сейчас шарят по моей спине и делают её скользкой. По спине, пояснице и заднице. Последнюю тискает, размазывая пену, и кажется, что всё-таки не выдержит и повернёт, но только трогает и тащит вверх, заставляя привставать на носки. Оба в пене, и, когда притягивает к себе, чуть ли не липнем кожа к коже. Когда притягивает к себе, чтобы продолжить воплощать свои мыльные филии и неспешно целовать при этом. Понимаю, что так можно потереться о него. Можно прижаться вплотную и проехаться вновь набухшей головкой по крепкому бедру, пока он, тиская мою задницу, неторопливо и будто бы невзначай пальцами скользит по промежности и, массируя, вкручивает в меня указательный. Почти не чувствую его, если нарочно не сжиматься, и этого чертовски мало. Этого чертовски, обидно мало, особенно когда в собственной ладони держишь кое-что поувесистее. Кое-что, что я хочу внутри горячим, скользким и двигающимся как поршень. Как же, блять, я хочу его внутри! Как я хочу вспомнить и сравнить, как это было и каким это будет сейчас. Сравнить и узнать наконец, насколько всё приукрашивала моя память. И приукрашивала ли вообще? Пальцами по плечам, по твёрдым трапециям, и от этого едва дышать. Пальцами по спине, касаясь лопаток, прижиматься ближе и ближе, охотно подставляясь под ответные прикосновения. И когда опускает голову, чтобы томительно медленно оставить влажный отпечаток на моих своими сомкнутыми, понимаю, что всё – это вот мой предел. – Помнишь наш первый раз? – спрашивает будто между делом, пристроив ладонь на мою щёку, и я даже не задумываюсь, когда наклоняю голову, чтобы зажать его пальцы между скулой и плечом. Ничего не переспрашиваю и не уточняю. Не вклиниваюсь с замечаниями. Не жду пояснений. Просто смотрю на него. Киваю, насколько могу, и покорно возвращаюсь под льющуюся воду, что снова поменяла свою температуру. Вот тебе и пятый этаж в древнем обшарпанном доме. Теперь такая, комнатная, и напор так себе. Теперь едва тёплая, но вполне ничего, если прижиматься к кому-то горячему, кто смывает пену на ощупь, потому что целует твои щёки, веки и подбородок, будто нарочно избегая губ. Вполне ничего, если прижиматься к кому-то горячему, кто, перекрыв краны, безжалостно выдёргивает тебя наружу из нагретой ванны на холодный пол, а после и в коридор, даже не предложив полотенце. Ведёт в единственную в квартире комнату, и первое, что я вижу, – это незастеленный, разворошённый диван и откинутое в сторону одеяло в смутно знакомом, поблекшем от времени пододеяльнике. Забрал из дома. Ведёт в единственную в квартире комнату, буксируя за руку, и совсем не заморачивается, что капает с обоих так, что пиздец и останутся отпечатки ног. Спихивает лежащую на краю кровати толстовку в сторону, на тёмно-зелёный, видимо, принадлежащий ещё какой-то древней бабушке ковёр и, развернув меня, нажимает на плечи, понукая сесть, а после отползти назад и упасть на спину. Поэтому спрашивал про самый первый?.. Поэтому спрашивал, что хочешь повторить? Вслух не решаюсь отчего-то, жалко разрушать магию. Вслух не решаюсь, но всё тело сладко подрагивает, когда нависает надо мной голый и всё ещё мокрый. Вслух не решаюсь, но дыхание, что сбивается, говорит само за себя. Нависает надо мной, на руки опирается, и невозможно не погладить их. Невозможно отказать себе, не обхватить поперёк запястий и не двинуться от них вверх, по напрягшимся мышцам. До локтей, по плечам, и вместо того, чтобы ухватиться за шею, вернуться назад, расцепить пальцы. Я послушный, пускай и не такой напуганный, как в тот, первый. Я послушный, и если ты хочешь вот так, на спине, лицом к лицу и тиская мои раздвинутые коленки… Пожалуйста, не тяни. Пожалуйста, сейчас. Осторожно, чтобы ничего не упустить, ни на что не отвлечься, сгибаю правую ногу в колене и прикасаюсь им к горячему гладкому боку. Намекающе толкаю под рёбра, мол, давай уже, хватит тянуть каучук, но получаю только виновато-испытывающий взгляд и приподнятые брови. – У меня нет резинок. И слава всем, кому можно, что нет. Хоть какой-то косвенный признак, что ты никого здесь не трахаешь. Предупреждает, а я будто нутром ощущаю подтекст. Предупреждает, а мне видится это совершенно иным. Мне видится это проверкой на серьёзность всего происходящего. Насколько всё это серьёзно для меня. Надо же быть таким придурком? Вроде так сильно вырос, а вроде всё тот же чепушило. Вроде так сильно вырос, а, судя по взгляду, не изменился. Судя по тому, как смотрит и как это откликается внутри. Внутри моего тела и головы. Обхватываю его шею, совсем как в коридоре, с той только разницей, что на лопатках сейчас, и шёпотом заговорщически сообщаю, что дам ему без неё. Если он перестанет ломаться сейчас, а не через столетие, конечно же. – Уверен?.. Удивительно, насколько же просто поменяться местами. Раньше вот всегда был уверен он. Сейчас до черта уверен я, и мне приходится доказывать это буквально руками и ногами, что так и норовят сцепиться вокруг него. Просто так, на всякий случай. – С того момента, как коснулся тебя, – шепчу на ухо и, не удержавшись, провожу губами по его шее, а там и до скулы совсем недалеко. Не касаться всеми возможными способами кажется чем-то противоестественным. Только Влад всё как заторможенный. – А твой парень? – спрашивает даже без намёка на неприязнь в голосе, скорее с растерянностью. Спрашивает, а я понимаю, что ответ на его вопрос может быть только один. Независимо от того, что будет и будет ли дальше. – Считай, что мы расстались полчаса назад. Хватит уже самообмана. Хватит делать вид, что всё здорово и что нам обоим это подходит. Мише – может быть, но не мне. Просто хватит. Хватит им пользоваться и убеждать себя, что вот такая она тоже бывает, эта ничуть не мифическая любовь. Что она тоже бывает деловой, сдержанной и протирающей руки и всё прочее антисептиком после контакта. – Теоретически? – Во всех смыслах. Откидываюсь назад так, чтобы видеть его лицо, чтобы коснуться скользнувшей по руке ладонью и заглянуть в глаза. Да, уверенность – это явно то, что передаётся воздушно-капельным путём. Жаль только, что работать начинает далеко не сразу. Жаль только, я так долго понимал это. – Даже если ты меня сейчас выставишь, я расстанусь с ним. Это не звучит обещанием. Это звучит как моя новая данность, то, что уже свершилось и ни за что не изменится. Это звучит так круто, что я просто не могу не улыбаться в ответ на нахмуренный жнецовский лоб. – Вот так запросто? – сомневается и вместе с тем нет. Сомневается и подначивает меня. Хочет, чтобы сказал прямо. Хочет услышать, и это тоже круто. Ещё одна ступенька вверх. – И что назовёшь причиной? Да уж, тут с вариантами вовсе негусто. Вообще нет вариантов, если уж совсем честно. Один только. Один вариант, лица которого я не могу перестать касаться. Гладить щёки, подбородок и стискивать ногами бока. Кажется, будто всё ещё не достаточно близко. – Твою фамилию. Меняется в лице на мгновение, тут же прячет и приподнявшиеся уголки губ, и выражение глаз, и предлагает, подавшись чуть ниже, коснувшись своим носом моего: – Может быть, тогда имя? Предлагает, понизив голос, и почти всем весом нажимая сверху, и у меня тут же крыша начинает ехать. – Фамилия больше смахивает на диагноз, – возражаю ему, забравшись пальцами в светлые, сожжённые к чертям волосы, и тащу его ниже, чтобы поцеловать, но останавливается на середине движения, выбрав самое неподходящее время для разговоров из всех возможных. – Послушай, я… Пугаюсь больше, чем когда смахнул кружку с недопитым кофе на Снежкин новый ноут, и глаза округляются сами собой. – Не надо! – Вскинул бы руки, да могу только вместо его шеи обхватить лицо, погладить по скулам и повторить уже спокойнее, не забыв помотать головой. Не начинай. Пожалуйста. – Не надо. Не сейчас. Скажешь потом. Расскажешь мне про татуировки? И про всех, кто был?.. Расскажешь всё? Расскажешь же? Кивает только, видно, не зная, как облечь всё в слова, и будто бы задыхается. Кивает, опускает голову так низко, что, сгорбившись и отодвинувшись назад, упирается лбом в мою грудную клетку, да так и замирает. Замирает, едва втягивая в себя воздух, и мне просто на уровне чего-то непонятного нужно обнять его. Хочется снова вцепиться и держать, пока хватит сил. Хочется просто сомкнуть руки на спине, и пускай врастают. Понимаю теперь его "не здесь". Понимаю, почему ему хотелось здесь и не торопясь. Под одеялом. Понимаю, почему тянет, но мне эта рефлексия порядком поднадоела и хочется большей конкретики действий. Хочется вспомнить, как дрожат ноги и сводит дыхание. Хочется всего и сразу. Хочется, чтобы Влад нашептал мне всякого на ухо и не церемонился. Не жалел и не сюсюкал. Не в этот раз. Может, позже. Может, во второй или третий, но не сейчас. Сейчас – нет. Я давно не стеснительная трепетная барышня, а Влад и вовсе никогда ею не был. Не отличался скромностью или зажатостью. Влад вообще феномен, по крайней мере, в моей жизни. Не зря же я его столько… Не зря. Глажу по волосам, пропуская через пальцы жёсткие обесцвеченные пряди и, не удержавшись, медленно тяну за них, ощущая, как от этого простого движения скручивает внутренности. Ощущая, как он расслабляется и растекается по мне всем своим весом. Поворачивает голову, прижимается уже щекой, и это, наверное, можно внести в список самых приятных вещей. Это вот всё. Задёрнутые шторы, приоткрытое окно, валяющееся где попало хламьё и подушка, пахнущая его шампунем. Даже диван, который в кошмарах приходит к любому мало-мальски грамотному ортопеду. Пальцы сжимаются сильнее, кусаю губы, чтобы сожрать закрадывающуюся улыбку до того, как увидит, и дёргаю его за волосы. Недовольно шипит, вскидывается и смотрит на меня, прикрыв один глаз. Недовольно шипит, будто бы всерьёз собирался вздремнуть, устроившись на мне, но теперь смертельно обижен и ни за что не спустит. Жду, что прикусит или шлёпнет по бедру и завалится назад, но вместо всего этого отшатывается, рывком становясь на колени, и дёргает меня за ногу. Тащит к себе, удобнее перехватив под коленом, и забрасывает на своё плечо, одновременно с этим сгибая и отводя в сторону вторую. – Ты хочешь этого? – интересуется будто невзначай, не отрывая взгляда от низа моего живота, и кровь начинает приливать по новой. Слишком уж нагло разглядывает, но порыв прикрыться ладонью или одеялом душу на корню. Ну на хуй. Нет места этому. – Так ты хочешь, чтобы тебя трахнули? – Я хочу, чтобы меня трахнул ты. Хмыкает, уводя левый уголок губы вверх, и демонстративно, не смущаясь ни капли, откидывает голову назад, показывая и шею с выступающим кадыком, и развитые косые. Показывая и грудь, и уходящие вниз напряжённые мышцы. Показывая свою ладонь, что, погладив моё колено и скользнув вниз, накрывает его член. Берётся за него уверенно, не спеша поглаживает, сжимает у основания, и мне приходится привстать на локтях, чтобы ничего не упустить. Ни одной секунды. Слежу за сгибающимися фалангами как заворожённый и дышу через приоткрытый рот. Слежу как заворожённый но, к сожалению, это продолжается не так долго, как хотелось бы. – Скажи, приличный мальчик, что ты носишь в своей приличной сумке? Пару анальных пробок и тюбик смазки, я надеюсь? Пожимаю плечами и раздосадованно мотаю головой. Потому что, блять, да. Лучше бы я носил с собой вот это вот, чем ключницу и портмоне. Господи, как я вообще дошёл до ключницы? Как я дошёл до этого всего? Уши вспыхивают, и вспоминаю и о мочках тоже. Вспоминаю и понимаю, что ни за что бы не избавился от тоннелей, если бы был с… Мотаю головой, запрещая себе даже думать в эту сторону, и безумно благодарен Владу, когда он перестаёт тянуть резину, которой у нас нет, и, шлёпнув меня по бедру, кивает в сторону. Давай, мол, переворачивайся. Давай, малыш, в коленно-локтевую, хватит уже мяться. Нам обоим срочно нужен секс. Перекатываюсь сразу же, встаю на четвереньки, но нажимает между лопатками, укладывая на грудь, и чуть шире разводит мои ноги, чтобы обеспечить себе максимальный обзор. Чтобы гладить меня там почти всей ладонью, давить, трогать и даже шлёпнуть по касательной, будто бы не удержался. Бедро вспыхивает, но это скорее даже приятно. Бедро вспыхивает, я закусываю губу, надеясь, что он сделает это ещё раз, и от неожиданности высоко взвизгиваю, когда прилетает уже не вполсилы и по ягодице. Щёки, кажется, становятся даже горячее, чем задница. – Только не говори… – шёпотом захлёбываюсь и разрываю фразу на две, потому что давлюсь воздухом, словив новый шлепок, – что мстишь мне. – Скорее ревную, – отвечает, пригнувшись к моему заду и легонько подув на пылающую кожу. Отвечает всё с той же ухмылкой, и как же мне хочется её видеть! Как мне хочется, чтобы он не затыкался вообще и трепался, и трепался, и трепался… Чем грязнее, тем лучше. – Старался не думать о том, что ты – классическая девочка и будешь давать, а не иметь кого-то сам. Горят уже не только щёки. Краснота сползает на подбородок и шею. Горит грудь. Горят уже не только щёки, но если вставит мне сейчас – плевать, даже если на сухую, даже если меня вывернет наизнанку от боли, – возбуждения это не уймёт. Возбуждения, завязанного на том, что это ОН. Что это ЕГО руки и ЕГО тело. Его голос. – Старался не думать, но, как видишь, не очень вышло. Мнёт мою задницу, гладит бёдра, раздвигает ноги ещё немного, и я невольно прогибаюсь сильнее. Просто потому, что мне очень хочется побыстрее. Просто потому, что знаю: может трепаться и делать одновременно. Это же Жнецов, в конце концов. Он всё может. Может вытряхнуть меня из собственного подрагивающего тела, просто прикоснувшись губами к копчику и немного ниже. – Старался не думать, что у тебя вообще когда-нибудь кто-нибудь будет. Я бы прямо сейчас поклялся ничего о бывшем не говорить, если бы он только намекнул на это. Я бы прямо сейчас поклялся в чём угодно, только бы самому забыть. Больше двух лет прошло, очуметь… Больше года я спал с кем-то другим. Больше года, и, как оказалось, всё это ничего не стоило. Совсем ничего. Отказался от всех этих месяцев легко, даже не задумавшись о том, что и здесь мне ничего не обещают тоже. Отказался от всего, потому что ОН – это ОН. И, наверное, я бы сам ничего не стоил, если бы выбрал не его. Как я вообще мог выбирать? Поглаживает меня уже влажными пальцами, и я непременно вякнул бы, что трахаться по слюне – такая себе идея, но ни за что этого не сделаю. Ни за что… Поглаживает меня, надавливает на податливую, легко пропускающую внутрь один палец дырку, и мне не хочется ни шипеть, ни жмуриться. Хочется, чтобы было больно, чтобы слёзы из глаз и подушку на голову, но… Но мне почти двадцать четыре, и, да, я занимаюсь сексом или его подобием, по крайней мере. Тянет меня будто на пробу, особо не усердствует, просто проверяет, и я, не выдержав, перекатываюсь на спину, до того как скажет что-то, хватаю за запястья и утаскиваю вниз, на себя. – Хватит, – шепчу, обхватив за голову правой рукой, а левой пытаясь неловко добраться до его члена и сжать его. – Хватит думать о ерунде. Хватит, пожалуйста. Хватит думать о том, что у меня были другие, иначе я начну тоже. А у тебя были, знаю же. Знаю, что кого-то ты, может быть, приводил к себе. С кем-то встречался на нейтральной территории, но они были. Не могло не быть. А ещё знаю, что лучше тебя никого нет и не будет. Знаю, что никаких больше пауз не будет, разве что только ты меня отсюда выметешь или выкинешь из окна. Знаю, что нам обоим было нужно это время. Для того чтобы подумать. Сравнить. Понять, прежде всего, самих себя. Знаю, что нужно было, но оно закончилось, вышло всё. Знаю, что не хочу никого кроме. Знаю, что сейчас снова только ты и я. Никого кроме. Никого кроме и не любил никогда. Не так, как тебя. Каждая мысль – короткий, пришедшийся куда придётся поцелуй. Каждая мысль – попытка уйти чуть ниже, чтобы было удобнее прижиматься и губами, и телом. Каждая мысль – будто сказанная вслух, и Влад уже не такой каменный. Влад выдыхает и на секунду, всего на одну короткую секунду, упирается лбом в мою шею и обмякает, позволяя просто гладить себя и гнуться под ним, сжав коленями бока, а после и вовсе скрестить лодыжки за его поясницей. Удобнее и не придумаешь. Можно смотреть ему прямо в глаза, когда привстанет на локтях и будто в задумчивости проведёт пальцами по моему бедру, доберётся ими до самой ступни. Можно смотреть ему прямо в глаза, покусывая губы в ожидании момента, когда окончательно отомрёт и перестанет заморачиваться. Когда успокоится и поймёт то, что понял я. Можно тянуться вверх, прижиматься к его скулам ртом и облегчённо выдохнуть, когда поцелует сам, перехватив на середине движения. Можно выдохнуть, когда поцелует сам, нарочно вдавит в диван и, сжав запястье обернувшейся вокруг его плеч руки, пальцами скользнёт вниз, меж наших тел. Проведёт ими по моему животу, коснётся члена и, сжав свой, чуть приподнимется. Обнимаю крепче, откидываюсь назад в ожидании и всё-таки охаю от боли, когда решает, что меня можно не жалеть. Когда решает не тянуть больше время. Давит головкой на вход в моё тело, напирает, втискивая её внутрь, и, не беря паузы, плавно двигает бёдрами, вталкиваясь в меня полностью. Не рывком, но, один хер, выходит больно. Не рывком, но, один хер, чувство наполненности обрушивается сверху, как дерьмовая потолочная плитка. Дышу через раз, то ртом, то носом, и, кажется, не помню, как это делается правильно. Он внутри, он сверху, он проталкивает свой язык в мой рот, и мысли окончательно превращаются в кисель. Обволакивает тактильными ощущениями, и даже первое осторожное движение заставляет меня выгнуться, несмотря на лежащий сверху вес. Даже первое осторожное движение и понимание того, с кем я. Да, его фамилия как нельзя лучше подходит для названия болезни. Простите, я потерян для мира. У меня "Жнецов" четвёртой стадии – и всё, никаких вопросов. И всё – ничего, кроме понимающих кивков и сочувствующих взглядов. Простите, у меня "Жнецов", и это всё, о чём я могу думать. Боже, он во мне снова! Боже, не дай мне сдохнуть раньше, чем он кончит! Я хочу, нет, я просто обязан быть здесь! Двигается медленно, уделяя больше внимания поцелуям, но это и не так важно. Куда больше сейчас значит ощущение тяжести его тела и прикосновения. Едва ощутимая щекотка, когда он, меняя положение рук, касается рёбер, когда давит чуть сильнее внутри, меняя угол проникновения, когда кусает чуть выше ключицы. Двигается медленно, ладонью ощущаю, как перекатываются мышцы под кожей, когда привстаёт, и вздрагиваю от целой стаи набросившихся на меня мурашек. Смекает, что к чему, сразу же и наращивает темп, заставляя меня почувствовать себя натянутым и распятым. Не осторожничает, иногда больновато, но это ничего не портит. Напротив, ощущений становится больше. Ощущения острее и ярче. Хватаюсь за него, продолжаю старательно дышать, не замечая, в какой именно момент вздохи стали рваными и вовсе не бесшумными. Хватаюсь за него, борюсь с желанием передёрнуть себе, предпочитая наглаживать гладкие плечи, и надеюсь, что бабка за стенкой не вызовет ментов после очередного, переставшего быть тихим вскрика. Стены комнаты будто ловят и усиливают их, заполняя пустое пространство. Кажется, что скоро и воздуха не останется вокруг. Кажется, что весь он напоён не танцующей пылью, а звуками. Его шипением и попыткой сожрать стоны. Моими криками. Не замечаю, когда стаскивает меня с подушки и, резко подавшись назад, становится на колени, умудрившись не вытащить, а лишь проехаться назад, оставив внутри одну головку. Не замечаю, когда стаскивает меня с подушки, зато выгибаюсь, когда складывает как чемодан, задрав ноги выше головы, и наваливается снова. Глубже некуда, глаза лезут из орбит. Глубже некуда, быстрее, кажется, тоже. Одновременно и распирает, и душит. На части тащит. Больно, хорошо, чертовски страшно и будто лишился тела. Ватным стало, чужим. Неповоротливым и дубовым. Рука тянется вниз, сама тянется, я даже не думаю об этом, но он перехватывает за запястье, стискивает его до боли и оставшегося белёсого следа и отбрасывает в сторону. – А без рук? – спрашивает зло, сверкая глазами из-под влажной чёлки, и задыхается сам от взятого темпа. Задыхается, но всё равно взглядом пришпиливая к дивану и едва концентрируясь. – Сможешь? В глотке сухо, ресницы, напротив, вот-вот станут мокрые. В глотке сухо, язык огромный и губы будто резина. Прокуси – и не почувствуешь, пока кровища не польёт. В глотке сухо, но выдавить из себя "если ты будешь говорить" я всё-таки могу. Если ты будешь говорить, шептать, ругаться мне на ухо, я и не то смогу. И не то… Падает сверху, устроив настоящее испытание для моей растяжки, и, не переставая двигаться, проводит языком по моему уху. Будто ощупывает им шов, и как же он ему не нравится! Не нравится настолько, что почти рычит, заставляя меня подхватить эту вибрацию и очень вовремя проехаться горячей головкой члена по его напряжённому животу. Прикосновение ничтожное, очень невыразительное и короткое, и хочется только больше. Хочется ощутить всю ладонь, но пускай пока так. Пока я могу терпеть это и наслаждаться предложенной болью. С ума схожу, когда кусает за мочку, перекатывает её между зубами, отпускает лишь для того, чтобы поставить на и без того разукрашенной шее ещё один засос, и низко, заполошно, то и дело срываясь на гигантские паузы между словами, начать шептать: – Ему не нравились, да? Не нравились твои плаги? На слова не способен и потому только мотаю головой, заслуживая очередной укус, куда болезненнее остальных. Заслуживая новую порцию ревности, от которой в прямом смысле будет гореть задница. – Что ещё ему не нравилось? Сосёшь, поднося член ко рту руками, а не вилкой? Любишь больше одной позы? Что?! Злится куда сильнее, чем положено по канону вот таких маленьких игр, и даже не замечает это. Злится куда сильнее и уже натурально долбит, наращивая темп и не обращая внимания на гулкие, громкие шлепки. Уже натурально долбит, не удержав себя в руках, но вместо того чтобы испугаться, я проваливаюсь в почти что эйфорию. В эйфорию, вызванную осознанием своей значимости. В эйфорию, которая тащит меня наверх так быстро, что хватает ещё одного укуса, смазанного щипка соска, его пальцев, сжавших мой член под головкой, и трёх резких движений кисти. Сжимаюсь на нём, выгибаюсь, насколько позволяет поза, и мелко трясусь, пропуская через себя самый настоящий припадок. Мне и плохо, и хорошо одновременно. Очень-очень хорошо и плохо от осознания того, что могу не удержаться в своём теле. Вылететь к хуям в форточку и стать первым умершим от оргазма парнем. У него и в этих стенах точно. Сжимаюсь на нём, стискивая внутри себя так сильно, что шипит, но умудряется рывком втолкнуть до конца и кончить тоже, навалившись сверху. Дышит в мою шею, вздрагивает, покрывается крупными, размером с бисерину, каплями пота и затихает. Осторожно вытягиваюсь, выпрямляя ноги, и больше не шевелюсь. Слушаю. Как дрожит и дышит. Слушаю и, поймав слишком уж подозрительно громкий выдох, хватаю за волосы, насильно поднимаю его лицо, укладываю ладонь на щёку и целую. Просто прижимаюсь губами и не отодвигаюсь, крепко зажмурившись. Просто прижимаюсь губами, по новой забрасываю ногу на его пояс, и он, придерживая за неё, перекатывает нас обоих набок, даже не думая выходить из меня. Перекатывает набок, обнимает, и теперь я кажусь выше. Теперь я нависаю над ним, удерживая за лицо, и прижимаюсь лбом ко лбу. Смотрит в глаза и шарит за моей спиной по дивану. Догадываюсь, что ищет, но совершенно не помогаю, не желая даже моргать, не то что тратить время на поиски какого-то там одеяла. На поиски, с которыми он прекрасно справляется и сам. Натягивает его на меня, а я, в свою очередь, на него, затолкав край за его спину. Обнимает меня, а второй пятернёй поглаживает по закинутой на свой бок ноге. Обнимает меня, а я так и касаюсь губами то его носа, то губ, пока не усну.