Хроника безумств

Она ненавидит сны, но иного выбора нет. Может, это бунтует дар, мстя за бесчисленные годы подавления; может, память перестает справляться — слишком долго, слишком много, никто не должен столько помнить; а может, это воздаяние за три века пустого, тихого, безвременного забвения. Во сне она чувствует под ладонью пыльную, пористую кладку стены — такой же кирпично-красной? или уже выцветшей под солнцем? как давно это было? Влахернский дворец, это она понимает четко. Шелестят под порывом ветра какие-то сорняки, в отдалении шумно плещут волны Золотого Рога. Почему это место? По ушам бьет гром колоколов, и она, вздрогнув, наконец отрывается от стены. Эхо звона растекается над древними камнями, и даже ветер и вода затихают перед ними. Больше никого не слыхать, ни живого, ни мертвого. Где они? Где же хоть кто-нибудь? Она растерянно бредет по пустырю, не зная, куда идти и что искать, какие-то репейники цепляются за подол. Колокола как грянули, так и смолкли, осталась лишь проклятая тишина. — Почему ты не поешь, моя птичка? Почему не поешь, как раньше? Она замирает, не веря своим ушам. Полные задумчивой печали переливы греческой речи, безумно знакомое пение, что звучало в последний раз столько веков назад — как, почему, неужели?.. — Как, как же мне петь, скажи? Они оборвали мне крылья, они отобрали мой голос... Она спешит на звук, наплевав на все — что каждый шаг должен быть размерен и точен, что иначе придется спотыкаться и падать, что это будет и грустно, и жалко, и медленно, — но кому ведь не все равно? Наставница видела своего птенца и бескрылым, и бесперым, и голодным, так что до того, что увидит ещё и слепым? Эхо песни все удаляется и удаляется, петляет среди заброшенных улиц, отражается от камней, а она со всем своим упрямством спешит навстречу — не остановится, не струсит, не уйдет, больше никогда, больше ни за что. — Они забрали наш город, они забрали наш город... Путь одновременно бесконечно долог и стремительно краток — из одного конца пустынного города в другой, из Влахерн к сердцу Константинополя, к его Миру и Мудрости. — Они забрали Айя-Софию... На площади между двумя церквями она останавливается в нерешительности: слух все же подводит, и голос будто окружает со всех сторон. — Пресвятая Дева плачет горько, горько. — Ирина! — не выдержав, она срывается на крик. — Я здесь, где же ты?! Ответом служит лишь скрежет массивной двери. Конечно, наставница избрала мир, все под стать имени. Ей и самой мир сейчас гораздо нужнее мудрости. Эхо шагов отдается звонко и далеко, холод пола и стен просачивается в самые кости. Она неловко запахивается в плащ, но что толку, если даже самой тяжелой ткани не удержать тепла, которого нет? — Ты пришла, — коротко заключает голос — мужской, но не менее знакомый. — Брат?.. — вырывается сипло, еле слышно. — Да, сестра моя. — Сапоги и кольчуга лязгают несколько раз, пока он проходится вдоль апсиды; эхо пляшет, отражаясь от стен. — Почему здесь царит пустота? Почему здесь такая разруха? Как ты допустила это? Она молчит, обхватив себя руками покрепче. — Когда город пал в первый раз, я был здесь, и это моя вина, что я не смог воззвать к чести и разуму своих братьев. — Кожаная обмотка на рукояти скрипит под хваткой сильных пальцев. — Во второй раз здесь была ты. Чужаков было слишком много, а союзников слишком мало, но ты сделала все, что могла, я знаю. — Слова, однако же, все равно будто пощечина. Знал бы он... знала бы она сама, почему это чувство проросло внутри. — Но в третий раз, когда город пал не перед людьми, даже не перед Сородичами, но перед врагом, которого мы клялись преследовать до самого конца, почему тебя не было здесь? Я проиграла, хотела сказать она. Я думала, что уже мертва, хотела сказать она. Я лежала с колом в сердце без шансов когда-либо подняться снова, брат, пойми же меня, прошу, я делаю, что могу... Она хотела сказать много чего, но не выдавила ни слова. — Разве я учил тебя этому? — он раздраженно запустил руку в волосы — огненно-рыжие, она помнила это до сих пор. — Разве Львица благословляла тебя ради этого? Разве все это было ради того, чтоб ты спряталась в самый нужный момент? Он скрипнул зубами, а она как стояла, застыв, так и не пошевелилась. — Ответь мне! — рявкнул он; плащ хлестнул воздух от резкого разворота. — Сколько можно отмалчиваться, женщина?! Будь честна пусть не со мной, но с самой собой наконец! Когда из всех нас осталась лишь ты, и мы возложили на тебя все надежды, где ты была?! Она отшатнулась, когда брошенный меч оглушительно зазвенел по плитам, скорчилась, закрывая голову руками. И, кажется, все-таки взмолилась: — Роберт, брат, умоляю, пойми меня... Меч заскрежетал по камню, подкатившись к ней. — Он тебе утешитель, — жестко сказал голос, и чужие шаги растворились в тишине.