Хроника безумств

Она закрывает глаза, позволяя притяжению утянуть себя вниз. Для хищной птицы это смерти подобно, но лёгкие крылья все равно перетекают в новую форму, полые кости тяжелеют... Данута падает вниз уже человеком. Усилием воли и вспышкой жара витэ она принуждает когти вновь отрасти и наобум переворачивается в воздухе, раскинув руки. Остался ещё миг... ещё... рано открывать глаза. Если она сама не знает, куда приземлится, то этого не сможет предсказать и ее добыча. Пора. Крылатый змей захлопывает пасть, в ноздрях трепещут язычки дыма, и она падает сверху на вытянутую морду, с силой вогнав когти под светлую чешую. Змей гневно встряхивает головой, но она держится, тут же проворно ползет к громадному золотому глазу и замахивается для удара. Бьёт она без удовольствия, но четко и сильно. Чужая лапа скрежещет рядом по чешуе, так и не попав по ней, и змей издает полный боли и гнева рык. Полупрозрачные ошмётки летят на обугленную траву где-то далеко внизу. За спиной слышится суровое "замри"; змей, что удивительно, слушается. — Ну что, Властная Рука, может, все же поговорим? Плоть под Данутой ходит ходуном, и затем из пасти чудовища доносятся вполне человеческие слова: — Думаете отговорить меня? — А что ещё делать, раз ты собственную землю забыл ради того, кто готов тебя растоптать? — Их здесь много: и Зоран, псковский воевода и владыка вод, и Лоиз, заклинатель земли и ветра, и Максим... Вентру, просто Вентру, но эти засранцы умеют подбирать слова. Где она, девчонка из польской глубинки, и где разборки Высоких кланов. А вот поди ж ты. Они говорят обо всем: и о свободе Шабаша, и о гордости, и о праве самому повелевать своей судьбой. Хорошо говорят, красиво, она так ни в жисть не сможет. Змей, однако, разгневан — ему не по душе ни свобода отступников, ни судьба, подчинённая Узам крови. Он и сам скован чем-то подобным: дитя, поднятое из пыли и ничтожности могуществом крови сира, отчаянно ищущее в этом снисхождении какие-то крохи любви и признания, и плевать, что дар не-жизни оказался преподнесен лишь для того, чтобы ломать его волю и перекраивать под себя. Сколько на это ушло веков — Данута не хочет думать. Она шустро перебирается по вытянутой морде на другую сторону, к уцелевшему глазу. Но на этот раз не пытается нанести удар — лишь хмуро смотрит в чернеющий среди змеиного золота зрачок. — Чем ты ему обязан? Цепью, которая тянет тебя назад? Страхом, что когда-нибудь она натянется? Болью ставших невыносимыми кандалов? Сир, отец, основатель, предок — они спят и видят, чтобы мы тихо сидели у подножья трона и по-собачьи пялились прямо в рот. Им нужно запуганное раболепие, и все на том! Аждаха никогда не желал, чтобы ты стал чем-то большим, ему просто нужно, чтоб ты за него таскал каштаны из огня! — И что с того?! — рычит змей. — Его не одолеть! Каждый раз он возвращается, пара тысяч лет — это не срок! Он всегда приходит... "...а с ним и боль." Дануте не нужно читать мысли, чтобы почуять столь схожий с ее собственным страх. Не так давно Василий Властная Рука и сам видел в ее голове подобное воспоминание. Глухой рык в глотке, вспышка Ярости в сощуренных глазах — беги, глупый щенок, все равно не скроешься... — Если сумеешь отсечь его от себя — боль в конце концов кончится. Останешься с ним, и она не закончится никогда. Твой призрак будет преследовать тебя вечно, так, может, пора уже обернуться и дать бой? В золотом глазу видны сомнение и даже страх, но Данута просто продолжает молча в него всматриваться. Она свое дело сделала. Остальные разломают защиту неотразимыми аргументами, и Василий всё-таки сдастся. Вернётся в привычный облик, пусть и израненный: левая рука не слушается, правая глазница пуста и темна, и кровь из нее стекает по щеке, капая на изодранную, когда-то белоснежную тогу. Василий срывает с головы золотой венец и отшвыривает его в сторону. Аждаха пытался воссоздать призрака прошлого со всей скрупулезностью, мрачно думает Данута. Так что, даже если они все этой ночью и сгинут в неравном бою, то неплохо будет затолкать ему эту божественную самонадеянность обратно в глотку — в каждую из семи.