Моё исцеление и твои губы

      Арсений провёл языком по потрескавшимся губам и, шикнув на свои же действия, скривился и зажмурил глаза. Уже как три месяца его губы были похожи на растерзанное мясо. Он мог проснуться посреди глубокой ночи(хотя чаще всего это и случалось именно ночью) от саднящей боли на губах и привкуса железа, ставшего уже ненавистным. Он мог быть на важном совещании и, не имея возможности прервать заседание, был вынужден терпеть накатывающую боль и вытирать капли крови с губ бумажными платками, которые стали уже неотъемлемым аксессуаром.       Коллеги сначала как-то с издёвкой смотрели на губы Попова, прекрасно понимая причину. А через какое-то время издёвка и некое презрение сменились на сочувствие. От светлых вещей пришлось отказаться. Прощайте, любимые белые рубашки. Половина уже были давно выброшены, потому что Арсений всегда забывал сразу же постирать испачканную кровью вещь, и в итоге для него становилось непосильной задачей отстирать засохшую кровь со светлых вещей.        Первый и второй месяц была злость и даже ненависть к своему соулмейту.       «Господи, почему именно мне досталась какая-то шлюха?» – думал Арс каждый раз, когда снова чувствовал жгучую боль и капли крови, скатывающиеся прямо по подбородку. Арсений начал искренне верить, что умрёт он именно от кровопотери, на что Матвиенко отвечал ему самой настоящей дружеской поддержкой – дико угорал. Было действительно весело наблюдать, как взрослый, серьёзный, состоятельный человек, в очередной раз прижимая салфетку к кровоточащим губам, причитал, что ещё немного – и в нём закончится вся кровь. Матвиенко, хоть и не был врачом, но понимал, что тому понадобиться лет так пятьдесят, чтобы умереть от этого. А учитывая, что Арсу уже было двадцать девять, он логично предположил, что умрёт его друг вероятнее всего от чего-то другого. Матвиенко всегда улыбался таким мыслям в своей голове. Нет, он был прекрасным другом, но какой-то внутренний весёлый уёбок с чёрным юмором в нём жил и процветал.       Но при всём присущем Сергею юмору, он сочувственно наблюдал за страданиями друга и тоже злился на чёртового неизвестного им соулмейта Арсения. Он помнил, какая это дикая боль, когда твой соулмейт целует другого человека. Эта боль даже не была сравнима, если порезать губу тонким лезвием. Эта боль была похожа на то, что тебе в прямом смысле разрывали губы, оставляя глубокие кровоточащие трещины, а сверху присыпали солью вперемешку с серной кислотой. Эта боль сковывала все мышцы на лице и своими ядовитыми щупальцами оплетала щёки, шею, ключицы и иногда даже где-то на уровне солнечного сплетения врезалась с такой силой, что воздух на пару секунд выбивало из лёгких. И знание того, что его друг испытывает это ежедневно, просто разрывало изнутри. Помочь он никак не мог. Искать человека с одним известным о нём факте, что он или она целует кого-то каждый день, было ну очень глупо. А подставлять губы Арсения другим людям лишь бы найти ту самую родственную душу и увидеть, как губы его друга начинают краснеть и заживать в течение нескольких секунд, было бы несправедливо по отношению к его соулмейту. Хотя какая нахуй справедливость к человеку, который каждый чёртов день заставляет свою родственную душу проходить через это дерьмо.       Но Арсений не хотел целовать «не тех». Два раза он сглупил по молодости, надеясь, что кто-то из тех девушек и есть его соулмейт. Но, не почувствовав никакого тепла на губах и чудом исцелившихся трещин (пусть тогда ещё эти трещины и эта боль была огромной редкостью, восьмым чудом света – хоть чудом это сложно было назвать), он разочарованно вздыхал и уходил прочь, ничего не объясняя. Хотя это всё и не требовало объяснений.       Ты не моя родственная душа, прости и проваливай.       Когда он целовал не тех, ему не было больно, нет. Но ему было стыдно перед своим соулмейтом. Он снова ошибся и причинил боль своему уже заранее любимому человеку. Сейчас ему были чужды поцелуи – не хотел. У этих же людей тоже есть соулмейты, и с помощью своих губ, как бы незначительно это ни звучало, он причинит им очень даже значительную боль.       Чёртова вселенная, которая придумала родственные души и их связь посредством такой боли.       На третий месяц пришло переживание. Арсения не покидала мысль, что его соулмейт просто попал в какую-то передрягу и вынужден…       Вынужден что? Целовать других? Ещё более бредовые оправдания сможешь придумать, Попов?       – А может, она в сексуальном рабстве? – гадал Арсений.       – У тебя совсем кукуха поехала? – закатывая глаза, спрашивал Матвиенко.       Арсений лишь пинал, раздавал подзатыльники, бросался вещами в друга, который не понимал его отчаянного желания спустя месяцы невыносимой боли оправдать свою родственную горе-душу. Родственная душа Матвиенко пекла блинчики и спала до полудня, а ещё ненавидела ходить по магазинам и считала Попова немного конченным, но всегда была рада, когда тот становился их гостем. Ведь это лучший друг её любимого человека. А тут – хочешь или нет –, но принимай этих конченных людей, названных «друзьями» твоего уже мужа.       Матвиенко через парочку своих ошибок и ошибок Саши (так звали соулмейта и уже по совместительству прекрасную жену мужчины) нашёл её. А она нашла его. Это были две огромные противоположности, которые действительно притянулись друг к другу словно магнитом. Но, несмотря на все различия, в их глазах, когда они смотрели друг на друга, можно было прочесть нескончаемую любовь и нежность.       Такие разные, но такие одинаковые.       Родственные души.       Арс был счастлив за него, несмотря на свою первую реакцию, когда он познакомился с той самой Александрой и узнал, что они с Матвиенко соулмейты. Они тогда сидели в каком-то дорогущем баре и хлестали коньяк.       – Матвиенко, вот одного понять не могу, – Арсений внимательно смотрел на тёмную жидкость в своём бокале и обдумывал все новости, что на него свалились, в том числе и новость, что его лучший друг нашёл себе привлекательную, умную, добрую, да и вообще обворожительную брюнетку, которая была истинной родственной душой хвостатого.       – Чего? – Сергей был максимально расслаблен и с интересом наблюдал за серьёзным лицом друга.       Арс поднял на него глаза.       – Я понимаю, как она закрыла глаза на твои недостатки, когда вы поцеловались и почувствовали, что вы соулмейты. Ей суждено смириться и принять. Но я не могу понять, как она решилась на поцелуй с тобой, когда ещё не знала, что ты её человек? Как она закрыла глаза на… – Арсений глянул на друга, на его дурацкий хвостик, тёмные круги под глазами, мешковатую футболку и такие же штаны, и добавил к этому образу скверный характер и маленький рост: – На всего тебя?       Матвиенко прищурил глаза и одними губами прошептал:       – Какой же ты завистливый мудак.       Оба рассмеялись на весь бар,но ничьё внимание их гогот не привлёк. Это бар, ребят, тут только чья-то смерть отвлечёт людей от алкоголя и занимательных бесед.       Но Арсения почему-то сильнее, чем когда-либо, потянуло к своей родственной душе. Вот именно на период этого проклятого третьего месяца ему захотелось узнать её или его. Уже было всё равно. Чувство одиночества взвыло как-то неожиданно для Попова, который уже, кажется, был готов смириться с тем, что свою родственную душу он не встретит.       Хотелось прижать этого человека к себе и ощутить тепло. Тепло, доступное только для родственных душ. Хотелось прижаться своими израненными губами к красивым, как думал Арсений, губам, потому что он слишком давно никого не целовал и был уверен, что губы по своему состоянию просто волшебные и ангельски идеальные. Хотелось ощутить это тепло, когда твои губы исцеляются от поцелуя своего соулмейта; тепло, о котором он лишь слышал от знакомых и друзей в лице Матвиенко; тепло, о котором он читал так много статей, что мог уже написать диссертацию по этой теме и успешно её защитить; тепло, которое было столь желанным и столь же недосягаемым. Хотелось ощутить тепло, которое даёт мозгу и сердцу сигнал о том, что ты нашёл своего человека. Своего. Родного. Любимого.       Арсений сидел в своём кабинете чернее тучи. Раздражало буквально всё. Подчинённые, которые не могли справиться со своей работой, и каждый отдел в его фирме решил затянуть с годовыми отчетами. Погода, а точнее солнце, которое не очень сочеталось с серым и злым лицом мужчины. Бардак на столе, который можно было бы легко убрать и вместе с тем убрать хотя бы один раздражающий фактор, но это же для слабаков, да? Лучше сидеть, смотреть на этот хаос и беситься. Так прикольнее, так интереснее.       Так ты выглядишь ещё тупее, Попов.       Бесил курьер, который приехал раньше положенного времени. Что же в этом могло не устроить Попова? Да ничего, абсолютно ничего. Но Арсений решил, что если и ненавидеть весь белый свет сегодня, то уже ненавидеть его по всем статьям. Чем он успешно и занимался весь день.       Бесили саднящие до ужаса губы. Он не спал всю ночь от дикой боли и, уже забив на идею вытирать кровь, смиренно наблюдал, как на подушке появлялись алые пятна. Иногда жмурился, когда боль становилась слишком невыносимой, и в пальцах сжимал одеяло, надеясь, что скоро это закончится.       «Господи, там что, оргия?» – вертелось в его уже раскалывающейся голове.       «Оргия» продлилась три часа с перерывами на передышку, и оставшиеся три часа сна Арсения не особо спасли.       А сейчас его бесил Матвиенко, который распахнул без стука дверь в кабинет Попова и ввалился в него весь такой счастливый, улыбчивый. Гадость. У Арсения аж зубы свело от того, как светился его друг, – хоть солнцезащитные очки надевай. Только такие, чтобы прям ну вот вообще ничего не видеть, в том числе и друга, и этот мир. Сегодня уж точно.       Сергей заметил, как скривилось лицо друга при виде него.       – И Оскар за роль самого дружелюбного друга получает Попов Арсений Сергеевич, – голосом почему-то футбольного комментатора громко проговорил Сергей и разразился аплодисментами.       – Ещё. Один. Хлопок. И. Я. Хлопну. Тебя. По. Лицу, – медленно, сквозь зубы проговорил Попов, которого аплодисменты друга любезно подводили к грани, за которой была огромная пропасть, а в ней такое многозначительное слово «пиздец».       – Всё-таки два Оскара за дружелюбие, – сквозь смех проговорил Серёжа и в ту же секунду пожалел об этом.       Арсений подлетел с кресла и рванул на друга с каким-то неестественным диким рыком, сжимая кулаки и обдумывая, что сломать хвостатому.       Сергей с испугом отступил назад, подняв руки, показывая, что сдаётся и драться не намерен.       – Эй, тише. Извини, – напряжённый голос друга остановил Попова, и эта заминка позволила мужчинам выдохнуть.       Попов запустил пальцы в тёмные волосы и откинул голову назад. Тяжёлый выдох сорвался с его губ. Он упал на светлый диван в своём кабинете и устало перевёл взгляд на Сергея, который всё ещё стоял в дверях, растеряв весь запал и с некой осторожностью смотревший в ответ.       Когда ты весь день ненавидишь всё вокруг, в итоге на смену этому дерьму приходит другое. А именно усталость. Устал ненавидеть, устал нервничать, устал искать новые причины для раздражения.       – Что за ПМС? – наконец нарушил минуту молчания Сергей и приземлился на диван рядом с Арсением. Он всё ещё боялся сказать что-то не то, но и не использовать в своей речи хоть каплю издёвки он не мог.       Парадоксальный кретин.       – Заебался, – коротко и понятно.       Сергей заметил мешки под глазами и с новой силой истерзанные губы друга. Пазл начал складываться.       – Снова твоя душа твор… – Матвиенко был моментом перебит молчаливым кивком головы Арсения. Весь его вид говорил о том, что лучше замять эту тему. Сейчас он не хочет снова обсуждать бессонную ночь и теории о своём беспощадном, как ему казалось, соулмейте.       Матвиенко кивнул: не то Арсению в знак понимания, не то себе, будто давая установку своему внутреннему «Я» не спрашивать очевидное. Друга было безумно жалко, но эта жалость не помогала ни одному из них. Что-то в голове Матвиенко щёлкнуло, и он улыбнулся своим гениальнейшим мыслям.       – Есть идея! – воскликнул Сергей, чем заставил дёрнуться Попова.       – Иди в пизду, – закрыв глаза, проговорил Арсений и на немой вопрос друга ответил незамедлительно: – Твои идеи никогда ничем хорошим для меня конкретно не оборачивались. Поэтому иди в пизду, баню, а затем на ковре самолете на хуй. Только оставь свои идеи при себе, пожалуйста.       Матвиенко сложил руки на груди и зло посмотрел на друга. Ну подумаешь, Попов платил штраф раз так пять за нарушение общественного порядка. Подумаешь, однажды они, взрослые,состоятельные мужчины улепётывали с какой-то подвортни, потому что сначала их пьяные умы загорелись на идею «двое на шестерых», но когда у того же Попова оказался сломан нос – на самом деле лишь слегка травмирован, то эта идея оказалась плохой. Ну как плохой. Хуёвой. Эта идея оказалась очень хуёвой. Хуёвая идея. Им просто крикнули что-то про пидоров, и в обычное время они бы поржали и прошли бы мимо, но в каждом пьяном человеке живёт маленький супермен, который определённо уверен в своих силах больше чем надо. Супермен, любящий приключения. Подумаешь, Арсений однажды чуть случайно не купил наркотики у какого-то чувака в баре. Как можно случайно купить наркотики? Спросите у Арсения, думаю, он вам предоставит целую схему, как это можно сделать. Матвиенко просто посчитал, что тот подозрительный парень выглядит прикольно и им с Арсением обязательно надо с ним познакомиться. История, как они пьяные в щи вызвали проститутку, чтобы та убрала срач на столе Попова. Видимо,срач на столе был естественным, пора бы тогда к нему привыкнуть. Но в истории с проституткой не было ничего плохого, признал про себя Сергей. И ещё сто и один случай проёбов двух друзей-алкоголиков-взрослых-мужиков-за-двадцать-пять.       – Впервые эта будет нормальная идея. Сейчас ты всё равно балду гоняешь, ложись поспи. А вечером поедем отдыхать, – командирским тоном сказал Матвиенко.       – Иди…       – Иди спать, Арс, – благополучно перебил его Сергей, за секунду ставший серьезным. – На тебя смотреть больно. Выспишься хоть немного, и мы тебя расслабим вечерком.              – Звучит как-то по-пидорски, – с ухмылкой и лёгким прищуром произнес Арсений.       – А потом ты удивляешься, что тебя геем считают. У кого что болит, как говорится, – парировал Сергей.       – Да не болит у меня жопа! – воскликнул Арсений и осёкся, видя, как по лицу его дорогого друга расползается улыбка Чеширского кота. – Я проебался, да?       – Да, Арсений, да, – сквозь дикий смех выдавил Матвиенко, а затем махнул на Арсения рукой, вставая с дивана и направляясь к двери. – Поспи, короче. А вечером едем отдыхать и отвлекаться от всего дерьма.       Слушать ответ Арсения он не стал и, захлопнув дверь за собой, побежал по своим делам.       Арс минут пять пялился в закрытую дверь, а потом со старческим кряхтением улёгся на диван, подтянув к своей груди ноги, потому что диван был маленький, а Арсений немного побольше.       – Как будто под Матвиенко делали, – пробурчал себе под нос Арсений и сам же усмехнулся.       Их дружба была построена с самого начала на стёбе и издёвках, но за этим юмором скрывалось что-то куда более глубокое и настоящее. Матвиенко был лучшим другом Арсения на протяжении слишком долгого времени, и Арс искренне уже не представлял себя без него. Сергей выручал его всегда, везде и отовсюду. Сергей был тем, кто принимал любые проблемы Арса и без каких-либо упрёков помогал во всём разобраться. Сергей был тем человеком, за чьим«иди на хуй» скрывалось самое настоящее «я тебя люблю, и ты всегда сможешь на меня положиться, но сейчас иди всё таки на хуй». Сергей был другом и иногда (хотя, скорее, всегда) заменял Арсению брата, которого он никогда как-то и не хотел, но пришлось смириться.       Арсений быстро оказался под властью царства Морфея в предвкушении этого вечера.