Моё исцеление и твои губы

      – Да, мам, не переживай. У меня немаленькая стипендия, – говорил Шастун в трубку, валяясь на кровати и перехватывая на себе взгляд друга, который прожигал в нём дыру и усмехался. – Мам, мне не сложно тебе помогать, не переживай. А мне уж тем более не нужны от тебя деньги.       Антон смотрел на то, как Позов, еле сдерживая смех, качал головой, театрально закатывая глаза на моментах, когда Антон говорил своей матери о том, как ему повезло, что у него повышенная стипендия, и теперь он может помогать ей. Всё, конечно, было бы чудесно, если бы не факт, что Антон провалил один экзамен и из-за наличия пересдач его лишили той самой «сказочно большой» стипендии. Так что стипендия оставалась только сказочной.       – Хорошо, мам. Не переживай, – раз в десятый повторял Антон и кивал, забывая, что на том конце телефона его не видят. – Пока, звони чуть что.       Телефон полетел куда-то к изголовью кровати и Шастун уставился на Димку, который всё ещё качал головой, и теперь к этим действиям добавилось цоканье языком. Началась игра в гляделки из разряда «и что ты мне сделаешь?».       – Как же ты безбожно врёшь матери, – выдал, наконец, Дима, будто ещё не привык к таким разговорам, которые длились уже на протяжении четырёх месяцев.       – Безбожно – это брать деньги у матери, которая сама еле-еле концы с концами сводит, – как-то грустно выдохнул Антон и откинул голову назад на холодную стену, – сам эту кашу заварил, сам и расхлёбываю.       – Какое-то странное у тебя понятие «расхлёбывать». Становиться проституткой кажется названием новой каши, – всё так же весело говорил Дима.       – Да не проститутка я! Я работаю… – Шастуну не дали закончить.       – Знаю я, кем ты работаешь. Всё равно идиот, – Дима замолчал, не зная, что добавить ещё.       Дима не мог по-настоящему осуждать Антона за его новую работу. Начиная с того, что он был единственным из окружения Шаста, кто знал о том, как именно парень зарабатывает на жизнь и на материальную помощь матери. Ему доверили слишком личное. Слишком долго они были с Антоном друзьями, чтобы из-за такой херни Дима от него отвернулся. Заканчивая тем, что Антон делает это действительно из-за вынуждающих его обстоятельств.       Осуждал его Поз только за то, что в середине семестра Шаст положил болт на учебу. Положил до такой степени, что в деканате пришлось подтверждать, что он действительно учится в данном университете по специальности «Журналистика». Антон хорошо разбирался в журналистике и не считал нужным ходить на нудные, по его мнению, пары, которые в жизни ему никак не помогут стать хорошим журналистом. И какими бы бесполезными для Антона не являлись эти предметы и пары по ним, всё же их названия встречались в перечне экзаменов за первый семестр. О чём парень удосужился узнать за пару дней до сдачи. Если почти не появляться в универе, то однажды ты узнаешь уж слишком много интересных новостей. На самом деле, Шастун оказался в числе счастливчиков, для которых новостью являлся лишь перечень экзаменационных предметов и перечень – по итогу – пересдач. Некоторым повезло меньше, и им пришла новость об отчислении. Только эта мысль и грела Антона последние месяцы. Не отчислен – и хвала небесам.       Пересдача прошла на целых 4 балла, но стипендию это не вернуло. И Антон был вынужден смириться и начать искать работу, потому что признаться матери, что теперь у него нет денег вообще, было выше его сил. Он оббивал пороги различных редакций, и везде отрицательно качали головой, сваливая всё на маленький опыт. И даже шанса давать никто Шастуну не хотел. Кому сейчас нужен студент без опыта, который может всё запороть? Конечно, никому. И это было слишком очевидно даже для самого Шастуна, но небольшая надежда со слезами на глазах ещё где-то глубоко внутри теплилась маленьким огоньком. Он верил, что кто-нибудь да сжалится.        Не сжалились.       В какой-то момент всё изменилось. В одном из баров он познакомился с каким-то ну слишком общительным барменом. Как и свойственно многим людям под градусом, он выложил ему свою проблему. Бармен просёк лишь одно: парню нужны деньги. Остальное его не особо волновало, ведь за одну ночь он слышал таких историй тысячу и ещё две, прислушивайся он действительно ко всему бреду, что говорят люди, то давно бы сменил стены бара на стены психдиспансера. Годы тренировок научили его мысленно включать шум прибоя на слова людей и выуживать из их трёпа лишь самое важное и интересное. Он не выудил ничего интересного из истории Шастуна. А вот намётанный глаз выудил немного другую информацию. Он приметил, что парень очень высокий и довольно красивый. Ему он пришёлся по вкусу.       А богатым идиотам и подавно свежее молодое мясо было только в радость.       Бармен протянул Шастуну белый лист с адресом и именем человека, к которому тому стоит обратиться. У парня зелёные глаза загорелись огнём, и он, поспешно поблагодарив, схватил лист и отправился на выход. Бармен лишь успел крикнуть тому вслед, чтобы передал, что от Лёши.       Шастун лелеял мечту, что это какое-то крутое издательство или хоть какое-то, лишь бы работа.       Итог: работа. Работа стриптизёра в подпольном казино-клубе. Если уж сильно завуалировать, то можно сказать, что он работает журналистом.       Ты же писатель, Антон, ты сможешь.       Шоковое состояние не отпускало Антона ещё неделю после начала работы. Для него всё было как в тумане: как его вообще впустили в клуб, знакомство с владельцем клуба, слова о работе, на которую парень должен подойти. А особенно туманом была покрыта логика Антона, когда он кивнул в знак согласия, когда, описав всю суть работы, хозяин спросил: «Согласен?»       Как стать стриптизёром в незаконном подпольном казино? Сначала не родитесь в богатой семье, потом не сдайте один убогий экзамен, а затем попытайтесь найти работу с нормальными более менее деньгами, чтобы было, на что купить пожрать и не разочаровать маму. Готово. Самый годный лайфхак в вашей жизни. Не промахнётесь.       Антон не промахнулся. Денег теперь хватало не только на жизнь, но и на материальную помощь матери.       И даже в случае с соулмейтом он не промахнулся. Не промахнулся, а совершил великий проёб. Когда впервые во время танца какой-то богатый папик притянул его к себе за галстук и впился в него губами, до Антона вдруг дошло.       Прости меня. Прости меня, кем бы ты не был.       Он хотел уйти в тот же день, но понял, что облажался. Нет, никто ему не угрожал расправой, просто он уже перевел часть денег маме и оставил несколько тысяч себе на жизнь, а найти теперь работу за короткий срок, на которой он сможет так же переводить матери деньги, уже не было возможности. Глупая ситуация. Глупая, но затянула слишком глубоко.       Каждый следующий рабочий день, а если быть точнее, рабочая ночь, становилась моральным адом. Он не мог противиться этим поцелуям, не мог отказать. Это было странным и чертовски неправильным правилом этого клуба:«Стриптизёр не будет оказывать вам интимные услуги, но свои губы предоставит без претензий». Это правило всплыло слишком поздно, и Антон просто погас внутри.       После каждого поцелуя, когда он мысленно молил своего соулмейта простить его за адскую боль, что он ему причиняет, он стоял в туалете или своей гримёрке перед зеркалом и смотрел на идеальные губы. На свои такие чертовски идеальные губы без единой трещины, без единой капли крови. За всю свою жизнь он чувствовал эту боль всего два раза. И эти два раза были самой страшной пыткой для человека с очень низким болевым порогом. И это было так давно, но боль всё ещё была в его памяти. А теперь он каждый день причинял такую боль своей родственной душе. Каждый день он мысленно становился перед ним на колени и умолял простить. И снова причинял мучения. И это было замкнутым кругом. Боль. Извинения. Боль. Извинения. Боль.       Он, так же стоя на коленях, благодарил его, что он или она никого не целует. Не заставляет погибать его в этой пытке.       Чем ты отплатил, Антош?       Он восхищался выдержкой человека по ту сторону, который терпел три месяца боль и ни разу не отомстил.       Он любил этого человека и, по-видимому, его бесконечно огромное сердце.       Чем ты отплатил, Антош?       Три месяца ненависти к себе и уже к таким своим идеальным губам, на которых он иногда хотел почувствовать жгучую боль. Он заслужил. Он заслужил эту боль куда сильнее, чем его соулмейт.       Отомсти мне, прошу.       Нет.       Богачи обожали после очередной партии в покер переходить в соседний зал, где их развлекали танцовщики и танцовщицы. И особенно они обожали того высокого, худого парня с молочной кожей и с такими чертовски идеальными губами. Они обожали своими израненными в мясо губами тянуться к столь прекрасным розовым губам. Им плевать было, что парень никак не отвечал на поцелуй, даже ради шоу. Им было плевать, что в этом поцелуе он лишь марионетка. Им хотелось этих невинных губ. Им хотелось ощутить губы без привкуса железа. Им хотелось, и плевать, что там с его родственной душой.       Алчность до чужого счастья.       Он ненавидел их. Их всех с их губами.       Проваливай, Антош. Убегай. Быстрее.       Ходить он начал на пары, правда, толку от этого не прибавилось никакого. С ночных смен он приходил и успевал поспать от силы часа два. Потом спал на парах, перехватывал час сна после пар перед хоть какой-то подготовкой к предметам, а затем снова ехал в клуб и снова оказывался униженным.       Как. Же. Надоел. Этот. Блядский. День. Сурка.       И, наверное, если бы не Позов, Шаст давно бы загнулся. Друг его кормил, ибо наблюдать, как Шастун из-за всей этой усталости даже есть забывал, было сложно. Дима говорил с ним, убеждал, что его соулмейт обязательно простит Антона при встрече, когда узнает, почему тот был вынужден причинять боль своей родственной душе. Был рядом, когда Антона это всё ломало и он напивался до безумных вертолётов, которые не просто кружили, а терпели крушение где-то в горах. Был рядом, когда ненависть и отчаяние отпускало Шаста и он снова был тем жизнерадостным ребёнком. Ребёнком, не иначе. Который мог найти повод для радости даже в серой, отвратительно грязной луже. Который в глазах людей был волшебником, который раскрасил серый мир. Улыбка всегда была такой искренней и тёплой, что до парня хотелось дотронуться и понять, что это живой человек, а не персонаж из идеального мира.       Какой же великой силой обладал парень, что, несмотря на всё дерьмо, он умудрялся светить.       Шастун был благодарен Диме. За всю его заботу, за то, что тот не отворачивался от такого горе-друга. Благодарен за понимание и за молчание. Дима, как никто, мог сохранить шастуновские тайны. А ещё он был бесконечно рад, что его друг умел вовремя заткнуться. Особенно когда речь заходила о соулмейте Антона. Самая больная тема. И Позов знал, на какой именно ноте стоит закончить, на каком моменте пора прикусить язык.       Позов был счастливчиком. Одним на миллион. Его губы ни разу не горели огнём. Губы Кати ни разу не горели огнём. Кристально чистые друг перед другом. Безумно счастливые друг с другом. Это казалось сказкой, вымыслом, что, напившись на какой-то очередной тусовке вместе с Шастуном, он выловил глазами из всей толпы одну девушку и почему-то потянуло, и почему-то пошёл. Ненавязчивая беседа, смех, уют, горящие глаза двух людей, которые были на пороге чего-то великого. Поцелуй.       Он.       Она.       И по телу проходит разряд током, сопровождающийся потоком нескончаемого тепла. И оба всё понимают. И оба светятся от счастья. И оба смотрят друг на друга с нескрываемой благодарностью за то, что не причиняли боль. За то, что чисты.       И тихое, сказанное в унисон:       – Спасибо, – крушит остатки стен внутри каждого.       Сейчас Катя была на какой-то мега-крутой практике заграницей, как лучшая ученица потока.

***

       Дима ходил павлином и чуть ли не кричал всем:       – Это моя девочка! Моя вас всех переплюнула. Моя едет в Атланту. Моя вас всех нагнула!       – Дима! – девушка театрально взмахнула руками и, смущаясь, немного добавила, – это перебор.       – Перебор – это когда ты лучшая ученица на потоке, а твой парень одноклеточный, – смеясь, говорит не пойми откуда появившийся Антон.       – У одноклеточного зато есть девушка и стипендия, – резко отвечает Дима, но это не создаёт никакой неловкости, и тройка ребят весело смеётся, продолжая словесную перепалку.

***

      Сейчас оба сидели на какой-то поточной паре, которая, на их же счастье, стояла самой последней в расписании на сегодняшний день. И если учесть, что сегодня почему-то Диму клонило в сон так же, как Шастуна, оба были нескончаемо рады, что ещё 20 минут – и можно будет прийти в общагу и завалиться спать.       На такое же счастье парней, они жили только вдвоём. Что определенно облегчало их жизнь. Ни лишних вопросов, ни лишних проблем, ни лишнего шума. Их идеальный мирок.       На телефон Диме пришло смс, и он быстро убрал телефон подальше от глаз Шастуна. Тот недовольно пробубнил что-то про дружбу и доверие, но на самом деле никак не был обижен, он просто хотел спать. А обижаться на друга было на данный момент странным развлечением, которое не давало уснуть.       Дима лишь шикнул на него и что-то быстро напечатал. И убрал телефон уже в карман джинсов, чтобы тот не мозолил глаза Антону.       – Катя?       – Твоё светлое будущее, – с усмешкой сказал Дима и перевел всё своё внимание, которого сейчас на самом деле было так мало, что даже вниманием было сложно назвать, на доску и на седого преподавателя, который тихо и очень скучно о чём-то рассказывал.       О чём-то. Оба парня даже не имели понятия, какой сейчас предмет.       И вот прекрасный момент, когда все начали вставать со своих мест, чтобы вырваться на свободу из душного кабинета. И вот великий облом, когда в аудиторию зашло два куратора групп, которые сейчас тут сидели и очень невнимательно слушали лекцию, и сказали, что пусть все вертятся как хотят, но все делятся на две аудитории и убирают их.       – Счастье-то какое, – в один голос произнесли Шаст и Поз. Их сон накрылся медным тазом. Тяжёлым, сука, тазом.       Все распределились именно по группам и принялись за уборку. Силы махали Шастуну ручкой и не забывали щёлкать по носу, напоминая, что сегодня он ещё помимо уборщицы должен побыть в роли танцовщика. Глаза закатывались максимально далеко и пытались увидеть мозг, который решил, что ночная работа – очень хорошая работа.       К компании парней в скором времени присоединились две одногрупницы и ещё один парень, который вроде как был из их группы, но парни помнили его смутно. Видимо, его посещаемость была на уровне шастуновской в прошлом семестре. Все убирались и обсуждали всякую фигню, начиная от пьяных историй и заканчивая политическими спорами. У Шастуна в горле образовался ком, когда речь зашла о соулмейтах. Парень нашел своего соулмейта, и им оказался человек его же пола.       Он рассказывал это так спокойно, будто ни капли не переживая за реакцию окружающих. И у Антона почему-то вырвалось:       – Тебе плевать, что вы геи? – вопрос звучал так тупо, что Шастун уже мысленно прыгал в окно, падая лбом на асфальт.       Парень рассмеялся, запуская цепную реакцию. Он привык к таким вопросам. Это была в 70% естественная реакция людей на его такой импровизированный каминг-аут.       – В принципе – да. Сначала даже испугался, а потом смирился что ли. Ведь это мой соулмейт, моя родственная душа. Не я выбирал, в кого мне влюбиться. Не я выбирал себе ориентацию. Выходит, я был таким изначально. А сейчас я жизни без него не представляю, и плевать на других. Я просто гей. Моя родственная душа – гей. Кому-то повезло меньше: у кого-то соулмейты маньяки и педофилы или вообще мертвы, – Антона почему-то передёрнуло: вдруг его соулмейт не мстит ему за всю боль потому, что он не может уже её почувствовать.       Нет. Я чувствую твоё тепло.       – Так что меня всё очень даже устраивает. А трахается он, – начал мечтательно парень, но увидев, как все, смеясь, начали затыкать уши и наперебой говорить, что истории чужого секса им не интересны, замолчал и, лишь поджав губы и прикрыв глаза, покачал довольно головой, показывая,какое же это удовольствие – спать со своим любимым человеком.       Одна из девушек внимательно посмотрела на Шастуна, а, точнее, на его губы. Губы девушки были в трещинах. Их было мало, но они были. Она смотрела с некой завистью на его розовые губки, которые будто никогда и не знали этой саднящей боли. Шастун, как и довольно наблюдательный Дима, заметили её взгляд, но не успели ничего сказать, чтобы перевести тему.       – Такие идеальные. Повезло тебе с твоей родственной душой, – девушка улыбнулась Антону и тут же переключилась на свою одногрупницу, спрашивая у неё что-то про её джинсы.       – Ему со мной нет, – тихо и с дикой болью проговорил Антон, отвернувшись. Тихо, но достаточно, чтобы его услышал Дима. Тот положил руку на спину Шастуна и большим пальцем немного провел по позвонкам, встретился с благодарными за поддержку зелёными глазами и подарил тому уставшую, но тёплую улыбку.       – Он ещё не знает, как ему с тобой повезло, – улыбаясь так по-домашнему, тихо произнёс Поз, чтобы его услышал лишь друг.       Антон взглянул на него такими детскими глазами, что Позов даже почувствовал пощипывание в глазах. Этот парень был клубком эмоций и надежд. В детских глазах мелькнула усмешка.       – «Ему»? – переспросил парень.       – Шаст, я ни капли не сомневаюсь, что это именно «он» будет. Жалко, конечно, будет твою задницу, но любовь ведь требует жертв? – Позов весело подмигнул и ловко увернулся от грязной тряпки, которой Антон хотел выбить из друга всю придурковатость, и подытожил: – Да и не выдержала бы девушка, твоих ,кхм… Твоей работы.       По всем канонам Антон сейчас должен был помрачнеть от напоминания о своей работе, но почему-то его лицо озарила яркая улыбка, а возле глаз собрались маленькие складочки-морщинки, говорящие об искренности улыбки. И Дима немного завис на этом солнечном парне и на его такой неправильной реакции, но всё лучше, чем когда парниша уходит в себя и грустит, питая ненависть к себе.       «Потерпи, Шаст, я помогу. Обещаю», – подумал Позов, но вслух не озвучил, боялся спугнуть удачу.       А Антон задумался о том, какой же «он» – его человек? Какие у него глаза? Тёмные или светлые? Карие, как мёд и шоколад? Серые, словно грозовые тучи? Зелёные, как у него, и может даже походящие на изумруд? Голубые, как самый чистый лёд и вода в океане?       – Хочу на океан, – прошептал Антон.       – Оло, скорая, у меня друг ебанулся, – угорая, сказал Дима в руку, пальцами которой он создал импровизированный телефон.       Антон его даже не услышал.       А волосы? Чёрные, как смоль? Белые, как первый снег? А может, цвет каштана? Антон любил бросаться каштанами в Диму, тот смешно шипел и пытался догнать Шаста. Правда, где длинные ноги Шаста и короткие ходульки Димы?       У него есть веснушки или нет? Высокий или низкий? А сколько ему лет? А как его зовут? А какой у него голос? Почему терпит всё то, что я творю? Он захочет завести кошку? Он сильно меня ненавидит за свои губы? Он будет дурачиться со мной? У него высокий или низкий болевой порог? А он хочет на океан? Столько вопросов и ни одного ответа.       – Приём, Шастун. Земля вызывает Шастуна. Ты с нами? – Позов уже секунд пятнадцать щёлкал пальцами перед носом застывшего друга.       – Чего? – недовольно отозвался Антон.       – Пошли, полоумный, мы закончили. Есть целых полчаса на сон.       – Пошли, – устало кивнул парень, даже не обратив внимание на оскорбление, хотя сейчас, в его ситуации, это было не оскорбление, а самое точное описание.       Молча добрались до общаги и завалились на кровати, поставив два будильника, чтобы Шастун точно не проспал. Тело ломило от недосыпа и уборки.       – Ощущаю себя старым, хотя мне двадцать один, – произнес Антон, задумчиво глядя в потолок.       И после этой фразы понеслось. Антон поделился мыслями о своём соулмейте. Позов о том, что скучает по Кате. Потом немного по работе, учёбе и сейчас они уже обсуждали того парня из их группы, который так непринуждённо смог совершить каминг-аут.       Будильник, означающий, что пора идти на работу, отвлёк их от разговора.       – Твою мать, поспал, называется, – взревел Антон и начал быстро собирать вещи.       – Удачи, Шаст,– кинул Позов убегающему другу, и, вспомнив о чём-то безумно важном, полез проверять телефон.       Шастун ехал в метро, залипая на какой-то стенд с рекламой, но мысли его были лишь о его соулмейте. Как бы ему хотелось его обнять. Просто обнять и наконец отдать тот самый исцеляющий поцелуй. И больше в жизни к другим не прикасаться. Почувствовать тепло, разливающееся сначала между губ, а потом по всему телу, и знать, что он сейчас прекратит все страдания своего любимого человека. Хотел бы заглянуть в эти глаза, плевать уже, какого они цвета, лишь бы увидеть в них прощение и ту искру, что проскакивает между влюблёнными людьми, которым предначертано что-то большее. Прощение. Тепло. Искра. Прикосновение. Губы. Руки. Глаза.       Он всеми клеточками своей души надеется, что глаза его соулмейта не пропитаны болью насквозь, что это живой и яркий человек, дышащий полной грудью.       Поменьше боли, пожалуйста. Пусть свет окутывает твои зрачки.       Пусть твоя улыбка и прикосновения будут столь же уютными, как в моей голове.       Пусть твоё сердце уже заранее будет любить меня и сможет найти в себе огромную силу, чтобы простить такого идиота, как я.       Суета, шум, какой-то специальный костюм, грим, в котором определённо нуждаются его огромные синяки под глазами. Антон слушает низкорослого мужичка о том, какую программу сегодня он должен исполнить.       Снова выходить и терпеть похабные взгляды. Может, в обычных стрип-клубах люди смотрят на тебя, как на искусство, для них это личная эстетика. Но это подпольное казино для богатых с отдельным залом, оборудованным под стриптиз. Снова чувствовать чужие губы, не его губы. Огромное желание кинуть сейчас всё нахуй и уволиться прочно засело в голове Антона. Но нельзя. Он не может. Не сейчас, к сожалению. У него даже нет времени ходить на собеседования, отправлять свои резюме, у него нет времени искать замену этой работе.       «Неужели я погряз в этом дерьме навечно? Неужели я и он погрязли в этом дерьме? Нет, нет, нет. Не погрязли – утверждение. Не погрязли же, да? – вопрос».       Антон уже начал разворачивать в своей голове дискуссию, но звон телефона его отвлёк.       «Поз»       – Дим, что-то важное? Мне через пять минут выходить, – быстро проговорил Антон, рассматривая себя в зеркале и оценивая, насколько хорошо скрыли его синяки под уставшими, но яркими зелёными глазами.       – Увольняйся, Шастун.