Подменыш

Толпа шумела и бурлила, перетекала от одного пёстрого прилавка к другому, продавала и покупала, торговалась и выменивала. Ни за что в жизни я бы не сунулся на субботний рынок, но мне срочно нужна была прострел-трава. По-хорошему, мне нужен был помощник… Кто-то, кто следил бы за моими запасами, за моим оружием, пока я работаю. Но вряд ли кто-либо согласился бы на это сам, а покупать раба, как делали многие мои коллеги, я не хотел. Так что я мог корить только себя за то, что не проверил запасы своевременно. Хотя находиться среди этой шумной, грязной, потной толпы было всё же слишком жёстким наказанием. — Милок, купи кропчик! Вот петрушечка есть. Любиста. Может, любисты надо? — пристала ко мне чересчур общительная старушка. Я поднял голову, скидывая капюшон плаща, и она охнула, встретившись со мной взглядом. У всех знахарей были такие глаза: радужка тёмная, почти чёрная, сливается со зрачком. Бабуля запричитала и поспешила прицепиться к другому прохожему, будто и не видела меня. А я снова натянул капюшон. Надо быстрее убираться отсюда. Слишком много негатива. На периферии сознания вспыхивали чужие эмоции: боль, ненависть, зависть, страх, жадность, ревность. Всё то, от чего мне положено было людей избавлять. Всё то, что я вынужден был чувствовать, будто это мои собственные эмоции. Я медленно выдохнул, крутанул на пальце защитный перстень. Сильная ведь защита, а всё равно пробивает. Ой, зря меня сюда понесло… Ну ничего, немного осталось. Вот и лавка Молчана. Куплю что мне нужно — и прочь отсюда. — Хочу-у-у-у! — надрывался какой-то мальчишка, валяясь на песке возле лавки и колотя кулаками и ногами. — Купи-и-и! Только этого не хватало. Я скривился, готовясь к вспышке детских — самых ярких и сильных — эмоций. Да ещё и так близко… Но ничего не почувствовал. НИЧЕГО. Только какие-то сдавленные, спрятанные чувства матери: испуг, стыд и отчаяние. Она стояла рядом с рыдающим ребёнком и расстроенно смотрела на него. Не пыталась успокоить, поднять, встряхнуть. Просто смотрела. По совсем ещё молодому, красивому и свежему лицу градом катились слёзы. — Я не могу купить тебе ещё леденец, Яр. Ты уже съел две баранки. У меня остались деньги только на успокаивающий сбор… — Не хочу сбо-о-о-ор! Я присмотрелся к скандалисту. Вроде взрослый уже, чтобы такие истерики устраивать. Да и вообще что-то с ним было не так. Что-то было неправильно. Но я не мог понять. Не мог увидеть. Я набрал в грудь побольше воздуха и на выдохе стянул защитный перстень. Чужие негативные эмоции хлынули на меня неудержимым потоком, но я заставил себя сконцентрироваться на ребёнке. Теперь я видел его истинный облик. Смугловатая кожа, больше похожая на гладкую кору дерева, острые уши, большой хищный рот. Да, я не ошибся. Я натянул перстень обратно. — Сбор тут не поможет, — кинул я, схватил малого за ворот тонкой, истрёпанной и уже маловатой ему рубахи и дёрнул на себя. Вспышка страха. Не от него — от матери. — Не троньте моего… — Тихо! — прервал я, покрепче взял брыкающегося ребёнка за плечо и звонко шлёпнул по попе рукой. — Хочешь в лесу расти, с дикими кабанами? Нет? Тогда успокойся, живо. Я слегка тряхнул его, не отводя взгляд. Он смотрел на меня зачарованно. Понял, кто я. Понял и испугался. Слёзы мгновенно высохли, вопли и всхлипы прекратились. На пороге лавки показался растерянный и обеспокоенный Молчан. — О, Драгомир, как ты вовремя! Как и всегда, впрочем. Я уж не знал, как этого дитёнка успокоить. Я тебя отблагодарю — тебе чего насыпать? У меня зверобой свежий. В солнцестояние собирал… Не знаю, как его родителям пришло в голову это имя — рот у Молчана закрывался исключительно редко. — Обслужи девушку сперва, — устало заметил я. — Но вы сказали, что сбор не поможет, господин, — тихо проговорила она, держа руки на плечах мальчика, который косился на меня с опаской и интересом. — Ему — нет. Вам — да. Она вдруг вцепилась в мой плащ. — Пожалуйста, добрый господин, помогите мне. Я не заплачу вам деньгами, но могу… Могу другим. Пожалуйста… Что мне делать? Я качнул головой. Она была очаровательна. Тугая светлая коса, большие голубые глаза, аккуратное личико, точёная фигурка. И в отличие от многих она меня совершенно не боялась. Но я не готов был принять такую оплату. — Оставьте его на опушке леса, — мрачно выплюнул я, пока Молчан насыпал мне в льняной мешок прострел-траву. — Что? Вы что такое говорите? — на глазах у неё снова появились слёзы. — Он же мой ребёнок! — Нет, не ваш. Не лезь в это, Перун тебя возьми. Не лезь, Драг, ты пожалеешь. Не связывайся с людьми. Не связывайся и не привязывайся. Вообще больше на неё не смотри. — Он мой, — вдруг твёрдо ответила она. — И я не собираюсь отказываться от него только из-за того, что мне трудно даётся его воспитание. Это не его вина, а моя. Я удивлённо развернулся к ней. Вот это терпение. Вот это жертвенность. Я понимал теперь, почему этот ребёнок держится. Почему он не похож на других подменышей. Да, ему тяжело себя контролировать. Но он пытается. Потому что она прикладывает к этому усилия. Я ещё раз встретился взглядом с малышом. Глаза зелёные и глубокие, как лесная чаща. Взрослые. Он всё понимает. Он знает, кто он. И знает, кто я. — Любишь маму? Мальчик молча кивнул. — А эту тётю? — я кивнул на светловолосую девушку. Она в ответ посмотрела на меня грозно, но промолчала, слишком напряжённая ожиданием. — Её люблю больше, — тихо ответил мальчик. Бывает же… То есть он до сих пор с ней, он до сих пор контролирует себя, он ведёт себя почти по-человечески — потому что полюбил свою приёмную мать. Невероятно. Удивительный случай. Удивительный настолько, что я готов пожертвовать своим спокойствием ради этих двоих. Я тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу. — Молчан, две гривны разрыв-травы и два золотника твоего хвалёного зверобоя. *** Они жили в маленьком домике на самой границе леса. Ни на заборе, ни на калитке никаких охранных амулетов. В саду ни одного растения, отпугивающего нечисть. Неудивительно, что беда пришла именно к ним… Да не одна. Отец ребёнка погиб на охоте, когда Яру только исполнилось три. Ладе сказали: задрал медведь. Да, медведь, как же… Буквально через месяц малыш начал странно себя вести. Лада думала, ему просто не хватает отцовской руки. Но нового мужчину в дом так и не привела. Терпела скандалы и выходки сына. Ждала, что он чуть-чуть подрастёт и успокоится. А всё становилось только хуже. В конце концов не выдержала и пошла к деревенской шептухе. Нашла у кого совета просить… Ну, и понеслось: омывания, обкуривания, травяные сборы, катание яиц по голове и прочие бессмысленные ритуалы, которые ещё кое-как работали на защиту, но совершенно никак не могли исправить то, что уже случилось. — Послушайте, Лада, я не верну вам ребёнка, которого вы в муках произвели на свет девять лет назад, — серьёзно начал я, замерев на пороге их скромного жилища. — Но я могу сделать так, чтобы этот молодой человек, которого вы называете своим сыном, был… гхм… чуть больше на него похож. Я не обещаю, потому что раньше не делал такого. Но я постараюсь. — Я готова на всё, если это… Если это не лишит меня сына. Сказать, конечно, проще, чем сделать. Если бы он был девочкой, если бы он был чуть старше, если бы он не любил свою приёмную мать так сильно — у меня бы не было ни единого шанса. А так — очень призрачный, но есть. Я присел перед мальчиком, взял его за острые худые локти. — Яр, посмотри на меня. Ты готов к этому? Будет больно. И неприятно. И страшно. Но я хочу, чтобы ты доверял мне. Хорошо? — Она ведь всё равно придёт за мной рано или поздно? — очень серьёзно и по-взрослому спросил ребёнок. Я кивнул. Да, она вернётся за ним. Не сейчас — лет через пять. Но заберёт. Таковы законы. Законы природы, которые практически невозможно нарушить. — Кто «она»? — севшим голосом спросила Лада. — Его настоящая мать, — спокойно ответил я, поглаживая ребёнка по спине. — Лойма. — Л-лойма? — Они крадут человеческих детей и подкидывают вместо них своих — подменышей. Люди воспитывают… нечисть. Которая отличается довольно скверным характером, — я подмигнул мальчику. — Истерики, скандалы, лень, упрямство, дерзость — чем старше, тем хуже. А потом лоймы забирают своих детей обратно. Чтобы продолжать род. — А человеческие дети? Что становится с ними? — Их съедают, — не выбирая выражений, ответил я. Девушка всхлипнула и закрыла рот рукой. Но быстро заставила себя собраться. Решительно подошла к мальчику и прижала его к себе. — Ты не нечисть, Яр. Ты мой сын. Я люблю тебя, малыш. Слышишь? У меня аж мурашки побежали от того, как она это сказала. Она могла бы стать сильной знахаркой, если бы дар проснулся. Внутренней силы там даже больше, чем у меня. Вот почему этот малыш держится. Дело не только в любви. Дело в том, что он берёт у неё силу, чтобы держаться — и она её даёт. Невероятная семейка… *** Я расставил необходимые амулеты по периметру. Поджёг в глиняных мисках смесь полыни, разрыв-травы, тысячелистника и девясила. Открыл двери нараспашку. Хорошо, что соседи далековато. Всё равно услышат, конечно. Поползут слухи: «Водит Лада к себе какого-то хмыря, который её пострела воспитывает, а её саму небось…». Но ничего. Справится. Я вышел во двор и быстро срезал несколько тонких рябиновых прутьев. Вишня или берёза были бы лучше, но в этом случае нужна была именно рябина. У каждого дерева своя энергетика. Вернулся в дом, вытащил из-за стола лавку почти к самому порогу. Подвёл к ней ребёнка. — Спускай штаны и ложись. Он глянул на меня с удивительной смесью злости, обиды и смирения. Лада снова закрывала рот ладонями, и я чувствовал, как ей больно, страшно и жалко сына. Да-да, отвратительная процедура. Но без неё никак. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, а значит, пора приступать. — Давай, дружок, смелее. От этого никто ещё не умирал. Он тихо шмыгнул носом и стянул штаны. Покорно улёгся на лавку, вцепляясь пальцами в края. Я нервно сглотнул. Соберись, Драг. Ты же знаешь, что боль бывает целебной. Боль бывает необходимой. А в данной ситуации это вообще единственный выход. Я приподнял его рубаху повыше, несколько раз взмахнул прутом в воздухе, измеряя силу удара. Мелкий тихо хныкнул и сжал руки на лавке ещё крепче. Я не знал, кому из нас сейчас хуже всего. Ребёнка трясло от страха. Ладу выворачивало от бессилия и жалости. А меня накрывало чужими эмоциями. Я снял защитный перстень, потому что должен был почувствовать её сразу, как только она явится. Но из-за этого ничто не глушило эмоции молодой мамы. Малыша я не чувствовал — у меня не было способности считывать эмоции нечисти. Но по нему и так всё было понятно. А ещё я боялся не справиться. Это всего лишь работа, Драг. Причём, если что-то пойдёт не так, тебя даже оплаты не лишат. Ведь ты делаешь это бесплатно. Я выдохнул и опустил розгу на маленькую, худую попу мальчишки. Он вздрогнул — скорее от испуга, чем от боли. Слабовато. Он всё-таки нечисть, и кожа у него грубее человеческой. Я сделал шаг назад, чтобы замах был больше. Лада испуганно охнула. Да не убью я твоего ребятёнка… Я снова положил удар, уже вкладывая больше силы и слегка протягивая. Малыш вскрикнул, но рук не разжал. И даже не дёрнулся. Хорошо. Это значит, что ему должно хватить терпения. А мне — времени. Взмах. Удар. Он вздрагивает и слегка вытягивается. Хнычет, но крик сдерживает. Удар. Всхлипывает, слегка ёрзает. Удар. На смуглой попе вспыхивает пятая красная полоса. Он ёрзает и шмыгает носом. Удар. Вытягивается, перехватывает руками лавку. Удар. Удар. Вздрагивает и тихо скулит. Удар. Удар. Ёрзает, хнычет. Всего десять ударов, а попа уже вся исполосована — слишком он всё-таки маленький. Придётся накладывать удары. Я даю ребёнку передышку — меняю розгу и перехожу на другую сторону, — а он использует это время для того, чтобы устроиться поудобнее. Это ведь всё равно до первого удара. Я снова кладу розгу слишком аккуратно, и малыш только отрывисто выдыхает. Я надеюсь, ещё одной десятки хватит. В любом случае я остановлюсь. Я не хочу думать о том, что будет, если она так и не придёт. Подумаешь, проклянут. Не впервой. Второй удар кладу с оттяжкой. Яр вскрикивает и перебирает ногами. Удар. Хнычет и ёрзает. Удар. Вскрикивает и вскидывается. Опускается обратно и начинает тихо плакать. Удар. Ёрзает и стонет. Удар. Впивается пальцами в лавку и плачет в голос. Лада тоже плачет и еле сдерживается, чтобы не остановить мою руку. Удар. Он рыдает. Вся попа в пересечённых вспухших красных рубцах. Я нервно сглатываю. Ну, давай же. Приходи. Столько нечисти убил — никогда бы не подумал, что пороть какого-то мелкого чертёнка будет так сложно. Удар. — Мааааам! — кричит Яр, выгибаясь. И в тот же момент я её чувствую. Она поднимается на крыльцо и замирает. Не может войти, пока я не позволю. А ещё я чувствую ярость Лады. Звериную ярость хищницы, готовой защищать своего ребёнка. Только бы это всё не испортило. Я откинул розгу и повернулся к лойме. — Переступай через порог, — спокойно разрешил я. Она зашла в освещённый лучиной и горящими травами дом. Тёмная кожа обтягивает непропорциональный скелет. Длинные руки, костлявые ноги, сутулые плечи. Зелёные глаза горят ненавистью. Крючковатые пальцы готовы вцепиться мне в глаза, а острые зубы — перегрызть шею. — Я твоё дитя пеленала, а ты моё бьёшь*, — с упреком заявила она Ладе. И снова вспышка ярости. Я предупреждающе глянул на девушку. Молчи! — Не она бьёт, а я, — выпалил я, чтобы не позволить Ладе открыть рот. — Чтоб тебя болото проглотило, знахарь, — прошипела в мою сторону лойма. — Разорви связь, — в ответ потребовал я. Я шепнул несколько слов, и травы в мисках вспыхнули ярче. Небольшая демонстрация силы. Я твёрдо глянул на лойму. — Он хочет прожить человеческую жизнь. Разорви связь. Мы оба посмотрели на ребёнка. Он стоял возле Лады, которая уже накинула на него вышитую скатерть прямо со стола, и судорожно цеплялся за её локоть. Заплаканный, испуганный, но решительный. — Я не хочу жить среди кабанов. Я хочу жить среди людей. Лойма оскалилась. Мальчик молодец, что не побоялся сказать. Против желания ребёнка она не пойдёт — на это только люди способны. — Ты не знаешь, кто ты. Ты не сможешь бороться с собой. А у этой дуры не хватит сил. — У господина знахаря хватит, — смело отрезал Яр. Я вздрогнул. Нет. Нет-нет-нет. Я не собираюсь его воспитывать. Это в договор не входило. Обещать такое лойме нельзя. Порвёт потом на лоскуты в тёмном лесу. Лойма наградила меня долгим ожидающим взглядом, но, не получив ни опровержения, ни подтверждения, сдалась. — Мне всё равно, кто будет тебя воспитывать. Я вернусь на твою четырнадцатую весну. Если ты не захочешь уйти со мной — оставлю в покое. Она исчезла, демонстративно погасив лучину ветром. На травы сил бы не хватило. Я выдохнул и натянул перстень. Жёстко. Давно меня так не накрывало. Буду сидеть дома в одиночестве неделю. И пить травки. Лада плакала, не сдерживаясь. А Яр смотрел на меня. Испуганно и потерянно. Как будто я один мог его понять. Впрочем, так и было. — Во мне как будто что-то… — он шарил ладошкой по груди. — Оборвалось? — предложил я свой вариант. Он кивнул и всхлипнул. — Ничего, Яр, это пройдёт. Мальчишка вдруг выпутался из рук матери и кинулся ко мне. Зарылся в полы плаща, будто хотел там поселиться. — Останьтесь с нами, господин знахарь. — Я не могу, — я поймал испуганный взгляд Лады. Я — тоже нечисть. Меня боятся. Мной пугают детей. Ко мне обращаются в крайних случаях. Одно дело жить с родной нечистью, с тем, кого с пелёнок считаешь сыном. А другое дело — пустить в дом знахаря. — Но если вдруг тебе понадобится, — я снял с плаща один из деревянных амулетов и вручил ему, — ты сможешь меня найти. — Как этим пользоваться? — Просто доверься чутью. Он потёрся об мою руку, как котёнок, а я взъерошил ему волосы. — Будьте с ним построже, Лада. У вас всё-таки не обычный ребёнок. — Спасибо, господин, я заплачу, как только… — Мне не нужна оплата, — я качнул головой и поспешил уйти.