Улыбка за восьмью хвостами

***

      Ар-ко-ба-ле-но…       Название перекатывается на языке, как маленькая плитка горького шоколада. Текуче, в чём-то красиво, но вязко и цепко, жадно пятная губы и стремясь поймать своим послевкусием. В нём чувствуется аромат рома и миндаля: не столько ореха, сколько цианида.       Казалось, само клеймо «величайших семи» пытается удержать в своих границах так своевольно ускользающий пламенный атрибут, даже если он всегда казался таким ненужным, таким бесполезным!..       Одновременно и хитрющая, и звенящая холодом, и шало-весёлая, и острая, — такая острая, что казалась режущей, — улыбка украсила лицо юного внешне Облака, как бы осторожно намекая, что это — совершенно бесполезное занятие, и потакать ему не следует.       Ни разу не случалось ничего хорошего с теми, кто пытался ограничить самый одинокий и отрешённый вид пламени.       О, помилуйте, этот мальчик был Облаком, к тому же, кочующим Облаком, а уж если говорить про него самого!..       Может Юки и не ногицунэ, но если генко хочет уйти — то уйдёт, и никакой долг, никакая мораль, никакие обязательства, кроме прямой воли Инари, его не удержат! Именно по этой простой причине семи-, а теперь вот уже восьмихвостого чёрного кицунэ никогда не приглашали быть стражем или составлять свиту.       Себе дороже! Мало того, что бесполезно, так еще и опасно!       Шесть, семь и восемь — это, конечно, не девять хвостов…       Но, честно сказать, на сильного смертного хватило бы и двух, на небольшую группу — трёх, на хорошо обученный отряд военных… тоже трёх, но с небольшой натяжкой. Четыре хвоста хватит и на сильный ковен магов или ведьм. А с пятью знающие смертные уже сами сталкиваться поостерегутся… а глупых и не способных ни элементарные выводы сделать, ни вовремя остановиться не особо жалко.       Мировому генофонду только лучше.       Заострённый чёрный ноготь слегка царапнул стекло.       Звук заставил дёрнуться пушистое ухо с длинной, больше подходящей солидной рыси, кисточкой. Второе и так было отведено в сторону двери, чутко реагируя на любые раздражители.       Особенно двуногие.       Не то, чтобы он сомневался в собственных силах или иллюзиях, заставляющих его выглядеть совершенно по-человечески: те были магическими, а не пламенными, а потому не читаемы для его новых коллег, живших — и мучающихся от этого, — в одном на всех маленьком доме, но сосредоточенность редко бывает лишней.       Аркобалено оставались здесь не по собственному выбору, конечно, а потому что «сыворотка роста и развития им. Верде», — да сядет Шахматноголовый на калифорнийский исполинский кактус, и лучше раз десять, для надёжности, — работала хорошо только в том случае, если все объекты воздействия находились рядом.       Как это было связано — сказать сложно, ибо даже четыреста тридцать семь лет опыта не смогли подготовить лиса к такому сочетанию физики и химии через высшую математику, с элементами теории пламени посмертной воли в чётко выверенных пропорциях: ибо сама сыворотка опиралась на сжиженный облачный атрибут (хвала всем богам, не его), усиленный солнечным, при том что оба были не только сильными, но и стабильными, гармонизированными, в том числе и между собой…       Где-то на этом месте Верде потерял одного из своих последних слушателей, впрочем, сдался гордый чернобурка, — и упаси вас Инари сказать это генко в лицо! — лишь немного раньше Реборна, а тот был последним из выдержавших изобилие научных терминов без вытекшего из ушей мозга (и Юки подозревал, что дело было не столько в научном интересе, сколько в привычке всё и вся контролировать, давно перешедшей у Реборна в лёгкую форму мании… с учётом профессии, это, в некотором смысле, ему шло), и проблему непонимания решил не глубоким осмыслением, а намёком, в виде превратившегося в итальянскую беретту с зелёным глушителем Леона.       Учёному пришлось ограничиться проведением инструктажа, который, в общем-то, заключался в быстром введении сыворотки всем одновременно, а затем годовом совместном проживании в максимальном контакте: все согласились, что шестнадцати-семнадцати физических лет будет достаточно, чтобы начать спокойно функционировать и разойтись своими дорогами.       Лис лишь незаметно покачал головой, прекрасно чуя в своих соседях смутное нежелание рвать устоявшиеся за тридцать лет связи, пусть у бывших Аркобалено и не было общего Неба… но какое Небо после Луче? И нет, это не комплимент.       Её можно было понять.       Даже оправдать…       Действия шамана очевидны: он прикончил бы их всех за противостояние его «административной работе», они ведь не Тсунаёши с его невероятным, — даже для маленьких, наивных, выращенных вне мафии Небес, — умением объединять всех и вся, вдохновляя на подвиги и благие дела: открой прорицательница свой хорошенький ротик — всё было бы кончено!       Однако…       Бывшая глава Джиглио Неро не просто держала группу в неведении относительно их общего будущего, не просто позволяла элементам «ухаживать» за собой в надежде на гармонизацию, прекрасно зная, что этого не случится, не просто лишила их возможности соединиться с любым, даже самым слабым и жалким Небом на долгие тридцать три года — она считала себя полностью правой, априори оправданной во всём, ведь, они своей жертвой Спасали Мир…       Именно так, с Большой Буквы…       Лишь немного раскаянья, толика: «я не могла поступить иначе», самая малость: «он убил бы нас всех», и у Луче был бы шанс сохранить дружбу «сильнейших», хотя бы номинально, в конце концов, она была Небом, она могла стать их Небом…       Но, увы, оракул слишком верила в свои видения… и собственную значимость.       За что поплатилась ранней смертью, ведь только её, совершенно инстинктивно, из чистой злости и апатичного отвращения, обходило пламя Облачного Аркобалено, а оно бы позволило женщине прожить гораздо дольше…       Возможно, это было нечестно по отношению к её дочери и внучке, но Череп не был виноват в том, что никто так и не удосужился обучить его приемам пламени и что все его действия базировались на инстинктах и попытках самоучки разобраться что к чему…       В общем, отношение к одному Небу, в частности, и к Небесам, в общем, в группе бывших Аркобалено было несколько… напряжённым.       Даже садизм Реборна относительно его последних учеников имел дополнительный повод и лишнюю подпитку, и, скажем так, обученные Солнцем убийцы, а была парочка и таких, проходили не менее тяжелые, но гораздо менее унизительные тренировки.       Не то, чтобы молодым Небесам Вонголы и Каваллоне кто-то об этом сказал.       В конце концов, после обучения у Реборна они вполне могли бы устроить гонцу крайне жестокие, трёхдневные пытки при помощи двух влажных салфеток, одуванчика и щепотки песка, так что стать несчастным, приносящим своеобразную информацию, не нашлось ни храбреца, ни идиота.       Поэтому можно было принять за аксиому, что у экс-Аркобалено были друг у друга только они сами, вопреки отсутствию Неба и общей семьи, и они не желали расходиться окончательно, хотя порой казалось, что ненавидели друг друга со страстью колумбийских куртизанок…       Бывшие младенцы явственно хотели оставить всё как есть, даже не представляя, что эти планы собирается испортить их гражданское, никчёмное Облако!       Сам же кицунэ считал, что всё абсолютно честно — раз уж «радуга» не смогла даже заметить почти-смерть их лакея, то не настолько уж он им и нужен. Мальчишка был просто условной частью комплекта, даже не членом этой дисфункциональной семьи!       Ни о какой связи даже речи не шло, иначе они бы все «услышали» его почти-уход за Грань всего Сущего, ведь именно на этот безумный крик боли, страха и отчаянья пришёл Юки, даруя ребёнку облегчение и покой без страданий…       Ну и занимая его место, не без того, хотя это решение было весьма внезапным, принятым в последний момент, а не интригой или тёмным замыслом.       Даже милашка-малышка-Юни не увидела, — он проверил! — смерти Черепа, что лишний раз подтверждало, что её дар просто не брал в расчёт нечто ненужное и периферийное.       Такое, как жалкий лакей Великой Семерки.       Быть может, условное чувство принадлежности, своеобразные цепи, добровольно надетые его предшественником, давали основание удержать его со столь же невольными соратниками, может быть, проклятие и было этой самой нитью, удерживающей их всех так близко, что невозможно было даже убить другого, не причинив вреда себе… что ж… всё может быть.       Но теперь с этим покончено.       «О, бедный ребёнок… Малыш спас их, будучи перевёрнутым Облаком: направив пламя внутрь, напитывая и собственную, и чужие Пустышки, увеличивая потоки пламени, поступающие из невольных «батареек»… Он фактически тянул на себе Три-Ни-Сетте, три десятилетия — жуткое число для людей… но так привык вырабатывать почти нестерпимое количество пламени на семерых, что, лишившись пустышки, просто… сгорел… Маленькое, глупое, доброе Облачко…», — губы юноши тронула немного кривая усмешка.       Он сочувствовал мальчику, правда сочувствовал, но, конечно, о поглощенной сущности не жалел. Он был кицунэ, а не монахом!       Ребенок, в любом случае, почти спалил свою душу, еще немного, и она была бы уничтожена без шанса на перерождение, лис лишь протянул ладони и позволил чужому пламени расплескаться в его душе, пока сущность Облака не успокоилась, не ослабла и не просочилась с кровью и слезами через осколки его самобытности внутрь, навечно смешивая их души и сплетаясь в едином порыве: жажде жить и быть свободным…       Сильное, крепкое, молодое тело, переполненное энергией нового типа, увеличивающей все естественные способности, обещало помочь в росте последнего, девятого хвоста — Юки полагал, что за следующую сотню лет наберёт никак не меньше третьей части необходимой энергии для финальной эволюции, что было почти невозможным в обычных обстоятельствах: девятый хвост никогда не получали раньше девятисот лет, а с такой скоростью он бы к семистам-семистам пятидесяти мог обрести величайшую цель каждого кицунэ, вставшего на путь развития… были все шансы.       Терять их из-за странной человеческой морали лис не собирался.       В конце концов, теперь он был Черепом, на самом деле.       У них была одна суть, одна душа, они — единое целое, в этом нет никаких противоречий.       То, что половина тысячелетия выигрывала ведущую роль у шестидесяти лет, не означала, что он убил мальчика и заменил собой, или какие там ещё глупости люди раньше рассказывали о кицунэ?..       Что-то об оборотничестве, совращении и краже жизненной силы…       Люди — большие затейники, когда хотят оправдать свои неудачи и грязные секреты…       Спрыгнув с подоконника и гибко потянувшись, юное Облако (сколько ему физических лет сейчас? Четырнадцать? Пятнадцать? Может быть, уже шестнадцать — это ведь ничего, что он магией усиливает сыворотку Верде, не так ли?), неуловимо покачивая бёдрами, — нет, не потому, что в этом была самоцель, а потому что так было легче переносить восемь хвостов, о чём люди никогда даже не задумывались, восхваляя стан и походку кицунэ… как же! — проскользнуло в маленькую ванную, дверь в которую скрывала небольшая ниша и частично закрывающая её тюль.       Комната кицунэ была самой маленькой в доме, едва вмещающей одновременно кровать-полуторку и небольшой письменный стол, который был отдан под аквариум Оодако, и в ней не было даже места, чтобы поставить шкаф или прикроватную тумбу, соответственно, не было места и для вещей, кроме встроенных в стол ящиков, которые нормальные люди использовали под канцтовары и папки.       Но зато была крошечная, но его собственная ванная комната, явно не такая удобная, как несколько общих, используемых остальными, но, честно признать, кицунэ не интересовался какой-то серьёзной заменой чего бы то ни было или игрой с расширением пространства.       Вероятно, частично в этом был виноват инстинкт «лисьей норы» — они обычно небольшие, и это просто цепляется за кицунэ при эволюции от простой лисицы.       Впрочем, несмотря на откровенное самолюбование, здоровые эгоизм и цинизм, а также огромную любовь к комфорту и некоторому гедонизму, явно заимствованную у бабушки-готоку-нэко, а не у порядочной мамы-шакко, Юки вполне довольствовался тем, что было, если его потребности были удовлетворены.              Правда, эстетика тоже являлась его потребностью.       «Острая жажда прекрасного», если нельзя сказать иначе…       Кицунэ заменил кровать с матрасом и сделал нормальное окно, поставил в свободный угол маленькое восточное кресло, бросил на пол шёлковый узорчатый ковёр, протянул по свободной стене семь полок под книги, сразу же заполнив одну стандартным набором учебников для старшей школы Японии и Финляндии (для сравнения), и уже заставляя вторую классической литературой этого мира (…как же интересно!.. люди такие… странные…! но не скучные… определенно не скучные…).       Под стол, туда, где должен находиться стул, он поставил мини-холодильник, а новый широкий подоконник стал местом для мраморной столешницы и двух электрических конфорок.       Самое смешное, что стены комнаты, бывшие изначально грязно-лиловыми, были затянуты им в небесно-голубой, с сизой ноткой, шёлк, а вот шторы, бархатная обивка кровати, ковёр, кресло, даже подушки: все они были разного оттенка красного, от артериально-алого до почти сливового.       По отдельности, эти цвета были как бы противоположны его атрибуту и свойственны Дождю и Буре.       Но вместе?       Вместе они рождали эффект насыщенно-фиолетовой комнаты, как и полагалось обычному Облаку, и лишь декоративные элементы золотисто-бронзового цвета, мелькающие то тут, то там, как бы намекали, что всё не так просто.       Ах, конечно, нет!       Он был восьмихвостым кицунэ, существом разгоревшимся в пламя, — ну разве не ирония? — божественной искры, он не мог бы стать чистым Облаком, даже если бы желал этого, даже если бы идеально подходил атрибуту…       Как и любой другой из его рода, он всегда будет чистым пламенем, что называют в этом мире Небесным, потому что им он и принадлежал, и чем больше хвостов, тем чище и сильнее разгорится этот огонь!       К счастью, он мог скрывать его под слоями, слоями, слоями, — и, о, слоями!.. словно какое-то сложное пирожное, — Облачного атрибута, почти такого же сильного, как у Черепа.       Разве что гражданское Облако совершенно не умело использовать своё пламя, а потому не производило впечатления «сильнейшего», а лис был довольно искусен: правда, это потому, что он учился чему-то подобному три долгих столетия, а не от особенной гениальности, как бы неприятно ни было это признавать…       Но есть место для самолюбования, а есть — для трезвой оценки своих способностей…       В любом случае, его комнаты были маленькими, но правильное использование пространства позволяло находиться в спальне круглые сутки, не контактируя со своими сожителями, и это — довольно приятный момент неприятного соседства.       Когда Юки становилось тесно и душно, он сбегал в дикую природу через окно, не дольше, чем на пару дней.       Поставить это ему в упрёк экс-Аркобалено не могли: во-первых, они и сами часто уходили, чтобы хоть немного расслабиться и отдохнуть друг от друга, во-вторых, до сих пор его отлучек никто не заметил, ну и в-третьих: он — Облако!       Кто в здравом уме запрёт Облако?..       Прогулки он совершал с удовольствием.       Маленькое, тайное поместье Аркобалено, о местонахождении которого не знал даже юный Вонгола, находилось близ Осло — в предместье национального парка Норвегии Хардангервидда.       И да, он был именно настолько красив, насколько это представляют себе люди, имеющие хоть какое-то понятие о дикой и грубоватой красоте северных стран.       То есть, почти иллюзорно, несмотря на постоянную облачность и туман почти без прояснений (опять же, разве это не иронично?).       Весна в Осло выдалась необычайно-тёплой, не по сезону, вовсю зеленела трава, в черте центра и пригородов сошёл снег, но само плато с его бескрайними каменистыми равнинами, ещё оставалось частично сокрытым шапками снега, ледяными озёрами и реками, и действительно прекрасным Верингсфоссеном: диким водопадом, на краю которого он уже успел посидеть пару недель назад, а позже — слегка заблудиться в прилеске и найти целую поляну, полную ярко-фиолетовых и белых крокусов, с насыщенно-золотыми тычинками, выглядывающими из соцветия.       Верный признак наступившей весны…       Лис мягко улыбнулся и бросил взгляд на небольшую кадку с пересаженными цветами, стоявшую в уголочке крошечной ванной комнаты. Они жадно пили его магию, расцветая и буквально взрываясь оттенками, даже более насыщенным, чем были, но это всё ещё хорошо, всё ещё естественно и красиво.       Один из хвостов осторожно мазнул по соцветиям, слегка сдвигая их стебли и разглядывая прячущиеся ниже крошечные мшанки, похожие на цветы земляники, и светившиеся серебром среди еловой зелени изящные ясколки.       Улыбка стала ярче.       Да, он очень любил цветы.       Да, это часто было предметом шуток, пока он был молод.       Да, это быстро превратилось в предмет подкупа ради смягчения его весьма ожесточившегося характера, когда количество хвостов перевалило за шесть.       Ну и что?       Пока ситуация была в зоне его комфорта, кицунэ всё устраивало. Даже то, что просители сначала дарили ему цветок в горшке, прежде чем перейти к делу. Вообще-то, это было довольно забавно… лет двадцать.       Потом несколько… наскучило. Впрочем, ему стали дарить всё более красивые и редкие экземпляры, так что жаловаться было не на что.       Вопреки своему родовому цвету, Юки полностью соответствовал своему «белому» имени и предпочитал соответствующие цветы. Не стоило отрицать и того, что они прекрасно смотрелись в его чернильной шкуре, посеребрённой, словно ясное ночное небо встряхнуло и высыпало звезды прямо на ничего не подозревающего лиса, а тот не смог отряхнуться.       На праздники ему часто давали в дар ландыши, — «я так долго втайне влюблён в тебя», — и надевали венки из белого левкоя, — «сжалься над моею любовью».       Кицунэ знал и понимал, — конечно, он знал, он любил цветы! — хотя и строил невинный вид, будто старый-старый язык цветов не известен ему вовсе, но это было лучше, чем создавать врагов из тех, кто ещё даже не понимает собственных чувств, и диковатую страсть юности, сплетающуюся с влюблённостью в яркий и свободолюбивый нрав, путали с настоящей любовью.       С тихим вздохом покачав головой, лис повернулся к зеркалу и встретился взглядом с его, всё ещё меняющейся под воздействием магии, новой формой.       Глаза этого мальчика, Черепа, уже выцвели от тёмного индиго до светло-сиреневого, почти лавандового, но на этом слияние его энергетики с телом ребенка вроде бы успокоилось, и они так и не превратились в привычное серебро, и слава Инари!       Он не был уверен, как объяснил бы это своим «дорогим коллегам», а так он старался мелькать у них на глазах хотя бы раз в пару суток, чтобы мелкие изменения связали с интенсивным ростом, ибо прекрасно знал, что за столько десятилетий бывшие проклятые младенцы уже и не помнят взрослый вид Черепа, а что помнят, то было связано в основном с плаксивым характером и издевательски-ярким макияжем, без которого его лицо было сложно узнать даже величайшему (и далее по списку) киллеру.       Следы пирсинга, снятого ещё в первую неделю освоения нового тела, окончательно исчезли, кроме тончайшей платиновой пары колечек с россыпью крошечных александритов в нижней губе: во-первых, самодельными артефактами проще поддерживать иллюзии, просто задавая параметры и даже не задумываясь особенно и не нуждаясь в лишних проверках, во-вторых — легче остаться хотя бы около образа Облака.       Вроде как, вырос, но мелкие детали всё те же.       Его волосы стремительно отрастали, щеголяя фиолетовыми кончиками примерно от подбородка и до тонких плеч.       Юки подумывал покрасить их снова, в стиле северного сияния, просто из любопытства и , опять же, чтобы лучше соответствовать образу местного Облачка, но пока медлил.       Определённой удачей было то, что Аркобалено и сами не стремились к контакту и лишь каким-то чудом держались в рамках одного города вот уже почти полгода.       Он прекрасно видел, как желание сохранить последние связи совершенно естественно соседствовало с неуёмной тягой оказаться на другом конце мира от своих «коллег».       Иногда Юки задумывался, не несли ли остальные Аркобалено в себе остатки пламени Облака Черепа, ибо такое желание дрейфовать можно было бы назвать неестественным… если, конечно, не брать во внимание, что в доме пытались ужиться: величайший киллер-садист с вынужденным простоем в заказах, информационный брокер без доступа к новым файлам, силовик китайской Триады, чей постоянно меняющийся рост всё время смещал баланс и не позволял практиковать ката, несколько сумасшедший учёный без доступа к действительно адаптированной под его нужды лаборатории, бывший член COMSUBIN, лишённый полигонов и переживающий взрыв гормонов рядом с непосредственной причиной взрыва, и, конечно, женщина, удерживающая в ежовых рукавицах самого некомпетентного главу CEDEF и сейчас переживающая кризис, чётко понимая, как много может натворить отец Тсунаёши без тотального контроля… и не помогает тот факт, что под боком — немного глуповатый, но всё же ЕЁ рыцарь, который смотрит одновременно одухотворёнными и побитыми глазами, напоминая Хатико.       Видит Инари, Юки кажется, что он скоро сам наколдует Колонелло собачьи уши и хвост, просто чтобы узнать, изменится ли что-нибудь в его внешности…       Снова покачав головой и собрав волосы в опрятный хвостик на затылке, позволяя части прядей рассыпаться по вискам, — иначе они стягивали чувствительные уши, — кицунэ в последний раз прошёлся взглядом по своей нынешней внешности, удовлетворённо вздохнул, отмечая, что процесс слияния завершился более-менее удачно, и его черты лица проступили сквозь черты Черепа очень равномерно, не требуя коррекции магией, и закончил сеанс самолюбования.       Вернувшись в комнату, он потянулся было за очередной книгой, — название «Граф Монте-Кристо» звучало очень многообещающе, — предвкушая вечер в уютном кресле, в тишине и покое, как вдруг с улицы повеяло восхитительным ароматом… чая.       «Ох…», — слабо подумал Юки, облизывая враз пересохшие губы и чувствуя, как дрожат крылья носа, готовясь определить источник жидкого наслаждения.       Невольно сглотнув слюну — то, что он кицунэ и имеет уже восемь хвостов вовсе не означает, что у него нет объектов поклонения или фобий! — лис осторожно выглянул в окно и, разумеется, нашёл во внутреннем дворе Фонга, расположившегося под высокой плакучей ивой, почти спрятавшей Ураган за своими ветвями.       Перед ним стоял маленький столик с чайничком, от носика которого шли соблазнительные завитки пара.       Времени на раздумья не было!       Быстро вытащив из холодильника припасённые, собственноручно сделанные сладости, ведомый надеждой обменять их, — да хоть все! — на, хотя бы, чашечку божественного напитка, кицунэ мгновенно сменил домашний халат на свободные тёмные штаны, легкую тунику сливового цвета и мягкие мокасины из кожи, уложил тарелки на поднос, закрепил его на сгибе левой руки и изящно выпрыгнул из окна… третьего этажа.       Приземление вышло мягким, ни одна тарелка даже не дёрнулась, удерживаемая его магией на своих местах, воздух привычно подхватил хрупкую фигуру, замедляя падение, давно вбитые в голову рефлексы не требовали даже сосредоточенности, чтобы направить тёплый вихрь, и Облачное Небо бесшумно скользнуло на тропинку, тут же начиная свой путь к поставленной цели.       Специально наступив на ветку и толкнув для приличия пару камешков, Юки предупредил Аркобалено о своём присутствии, и осторожно приблизился ещё немного, остановившись в десяти шагах за его спиной, ощутив легкую нервозность, выразившуюся в мурашках, побежавших по холке от слабого подрагивания пламени Урагана.       Для понимания: Фонг был назван «Глаз Бури» ещё до того, как стал Аркобалено, и обладал идеальным контролем.       Буквально идеальным.       От слова «совершенный».       Это не означало, что миролюбивый внешне член китайского синдиката не был способен на чудовищные, тотальные разрушения при желании. Просто он предпочитал мирные разрешения конфликтов, тонкие воздействия и совершенно незаметные исчезновения тех, кто должен исчезнуть.       Поэтому, любое лишнее движение его пламени было равнозначно десятибалльному штормовому предупреждению.       Лисы — животные осторожные, кицунэ переняли это у них и возвели в ранг личных способностей избегание опасности, но…       «Чай!», — напомнил нюх причину их нахождения подле самого могущественного атрибута дезинтеграции в мире, и Юки без раздумий сделал ещё несколько шагов вперёд.       «Некоторые вещи просто стоят того, чтобы за них бороться и умереть», — довольно философски заключил восьмихвостый, подводя итог своего отношения к безопасности.       — Фонг-сан? — Очень осторожно позвал кицунэ, прижав невидимые уши к голове, и сколько-то раз удалённый дядюшка Хибари Кеи о чём не стоило забывать ради собственного блага чуть наклонил голову к плечу, как бы показывая, что слушает, даже не оборачиваясь, что для невероятно вежливого мастера боевых искусств было несколько… необычно. — Простите за беспокойство, но я принёс некоторые угощения и хотел только узнать, не согласитесь ли вы поделиться со мной чаем к ним. Пожалуйста? — Чай? Чай определенно стоил мольбы и совершенно не свойственной Облаку вежливости. От аромата, кажется, уже начинала кружиться голова, а три хвоста из восьми нервно били по бёдрам.       Да, кхм, чай. Он уже упоминал чай?..       «Ещё немного, и его смерть наступит от недостатка прекрасного в жизни…», — грустно предположил кицунэ, с мольбой поглядывая на сервиз, рассчитанный на одного человека.       Юки, конечно, мог бы просто призвать его в комнату, но, честно говоря, даже у самых самоубийственных личностей есть свои пределы, равно как и у мазохистов.       Кицунэ предпочитал верить, что ни к тем, ни к другим не относится, а потому играть с сердитым штормом не стремился… но, на всякий случай, отслеживал свои собственные психопатические тенденции.       Пока нашёл только любовь к чаю, превалирующую над любовью к ближнему и своей безопасностью.       Это считалось?..       — …поделиться? — Медленно, почти скованно протянул экс-Аркобалено Урагана, и даже повернул голову в его сторону, мгновенно впиваясь взглядом в поднос на руках.       Его живот издал голодное ворчание, похожее на рык попавшего в капкан волка, и всё в этой картине, буквально со щелчком, встало на свои места.       Маленькие родственники саранчи, по странной причине считающиеся в миру «великими и непобедимыми», полностью прикончили сегодняшний ужин, привычно даже не пригласив на трапезу их Облако, и не оставив ничего уставшему и измученному неудачной тренировкой Фонгу, который не смог даже заесть разочарование.       Подростковое тело и гормоны, очевидно, мешали тому мыслить здраво и заставляли очень эффектно сердиться на Аркобалено, даже если причина казалась мелкой, и потому в доме, кажется, никого не осталось, а Шторм сидел здесь, в тщетной попытке медитировать и успокоиться с помощью восхитительного белого чая…       Он уже упоминал чай, да?..       — Да. Чай. Ваш чай. Пожалуйста? У меня тут есть эклеры, клафути, канеле, остатки рождественского полена… — Начал быстро перечислять брюнет, поставив поднос на траву, так как места на столике было ровно на чайный набор, и возвёл на Бурю большие умоляющие глаза.       — Остатки чего? — Аккуратно переспросил Фонг, и кицунэ ощутил, как чужие раздражение и обида медленно истаивали, контроль над пламенем восстанавливался, а привычная маска благожелательности и спокойствия заняла своё место на классически-красивом восточном лице, сменяя чрезмерно-ледяное спокойствие.       — О, это название шоколадного рулета! Уверен, ты слышал о традиции йольского полена в Европе, название оттуда, — лис совершенно очаровательно улыбнулся, а на щеках появились маленькие ямочки.       Фонг едва заметно моргнул. Потом ещё раз, совершенно не меняясь в лице, но кицунэ мог почувствовать его удивление. Кажется, экс-Аркобалено только сейчас отвёл взгляд от еды и вгляделся в лицо Черепа, и его внешний вид несколько поразил Ураган.       — У меня сейчас неделя французской кухни, — добавил Юки, склоняя голову к плечу и прикрывая глаза, от чего пушистые ресницы бросили тень на высокие скулы.       — Я ни разу не видел, как ты готовишь, — довольно мягко заметил Фонг, продолжив беспечно улыбаться и взглядом пожирая предложенные пирожные.       В радужке даже мелькнуло несколько алых искр…       — Ах, да… — смущённо улыбнулся кицунэ, тряхнув отросшими волосами, — это не закончилось бы хорошо… — и быстро продолжил под вопросительно-благодушным взглядом Фонга, обещавшим все кары небесные, если потрясающие пирожные перед ним были испорчены. — Я начинаю защищаться, когда чувствую малейшее давление, блюда пропитываются пламенем и становятся невкусными даже для меня, что уж говорить про других. Я готовлю в комнате: купил столешницу и конфорки, и свой холодильник. Так лучше.       — О, — тихо выдохнул Ураган, осознав, что Облако почти ни разу за эти полгода не ел с ними за одним столом.       Череп мелькал на периферии, уклонялся, вскрикивал и убегал при первом же насильственном жесте Реборна или Колонелло, сторонился Лар, изредка приставал к Гадюке, исчезал при виде Верде, с Ураганом почти не пересекался из-за тренировок, но, если смотреть в целом… то для шумной и эгоцентричной личности каскадёра, тот почти не появлялся в общих частях дома.       Только звенел его голос, когда Облако предупреждало Гадюку о своём очередном уходе, но на то никто не обращал внимания.       — Так… можно мне чай? Или тебе не нравятся эти сладости?.. Я думаю, у меня ещё есть парфе и бланманже, но они с миндалём… — слегка засуетился Череп, тоскующим взглядом провожая чашку, из которой, смущённый своим невниманием к одному из «своих», сделал медленный глоток Фонг, беря лишние секунды на раздумья.       — М-м, думаю, у меня достаточно, чтобы поделится, — улыбнулся глазами мастер Триад и Череп засиял.       Кажется, в прямом смысле этого слова.       Глаза Фонга незаметно расширились.       Облако улыбалось: светло, радостно и счастливо, словно наступил праздник и он получил самый лучший подарок из возможных.       Розовые губы распахнулись в сладкой улыбке, сверкали острые, выбеленные клыки.       Светлая кожа сияла чистотой и здоровьем, не скрытая привычными слоями грима, лавандовые глаза блестели под тонкими бровями вразлёт, полыхая фиолетовыми и золотыми искрами.       Кокетливо выбившиеся из хвоста чёрно-фиолетовые пряди обрамляли утончённое лицо с острыми скулами и узким подбородком, склонившееся к плечу, словно к чему-то прислушивающееся.       О, предки, их Облако был красивым!       И, Шторм был уверен, никто этого даже не заметил! Иначе, как минимум, попробовали бы использовать Черепа, как приманку…       Фонг быстро схватил с подноса пирожное и, даже не проверив то пламенем на примеси, укусил, чтобы не сказать ничего лишнего.       Он чувствовал, что именно это и случится, и был уверен, что, после сегодняшней провальной тренировки, вскрик всё ещё иногда ломающимся голосом: «Череп, ты такой ми-и-илый!», заставил бы его гордость обрести плоть и задушить хозяина.       Так что, вместо этого, с его губ, перепачканных мёдом и карамелью, едва не сорвался счастливый и полностью греховный стон. Чудовищной силой воли не закатив глаза от удовольствия, он сделал вид, что спокойно жуёт… кстати, что это?       — Это Тарт-Таттен: яблочно-карамельный пирог-перевёртыш! — Тут же подсказал Облачный страж, заметив смутный взгляд Бури на сладость.       При этом глаза каскадёра не отрывались от чайного набора с фокусом кота, охотящегося на лазерный луч, но рук Череп не тянул, и Фонг с промедлением понял, что тот терпеливо ждёт, когда хозяин выполнит свою роль, как того требовал элементарный этикет.       Едва сдержавшись, чтобы не покраснеть, — дожили, Череп ведёт себя вежливее, чем он! — экс-Аркобалено элегантным движением подхватил чайник и наполнил пустую чашку, которую Облако предусмотрительно принёс с собой.       Та, на удивление, выглядела изящно и дорого: опыт многочисленных переговоров за чайными церемониями мгновенно вычислил японский костяной фарфор. Глазурированные золотые завитки в качестве рисунка выглядели неимоверно-изящно, особенно с крошечными вкраплениями, — кто бы мог подумать, — бирюзового.       Почему-то до этого момента Ураган был твёрдо уверен, что Череп вообще не знает больше цветов, кроме фиолетового и чёрного, однако, даже сейчас счастливое до опьянения Облако, полностью сосредоточенное на своём чае, выглядело совершенно непривычно в мягкой тунике бордово-коричневого цвета вместо своей обыкновенной байкерской куртки.       Губ коснулось очередное пирожное.       Не очень полезно, конечно, Фонг знал это, но пламя Урагана, находящееся под таким филигранным контролем, как его, прекрасно выжигало из организма всё ненужное — и если он мог избавиться от яда, то сжечь лишний жир затруднения ему не составит!       И он был голоден, очень голоден, а в холодильнике не осталось не только сегодняшнего ужина, но даже продуктов — их Маммон должен был забрать завтра утром, как делал это каждый месяц, и вредный Туман, конечно, не шевельнул бы и пальцем бесплатно из-за такой ерунды, как раздражённый и голодный Ураган, который едва не дезинтегрировал весь дом в припадке одномоментной ярости, от которой, в общем-то, все Аркобалено и поспешили сбежать кто куда.       Связываться с Фонгом в таком состоянии не решился даже Реборн, и это о чём-то, да говорило.       И, конечно, никто из них даже не потрудился предупредить об опасности их Облако.       Облако, которое, в свою очередь, потрудилось принести ему собственные десерты и теперь тихо сидевшее рядом, буквально медитируя над чаем, несмотря на гуляющую в воздухе взвесь пламени Бури, которая должна была слегка давить и ранить тонкую кожу.       — Спасибо, Череп, — тихо произнёс Фонг в пространство, испытывая смутную вину за отношение коллег к их каскадёру.       Конечно, тот был гражданским, и бывал действительно раздражающим, но разве это было поводом оставить его в одном доме с едва контролирующим себя сильнейшим в мире адептом пламени, первым свойством которого было уничтожение?!       — М-м? О. Ах… — Череп смущённо завозился, отвлекаясь от воркования над своей почти пустой чашкой, и поднял на Бурю свои огромные, миндалевидные глазищи в пол-лица, которое тронул нежный румянец, и Фонг разом ощутил, как его мыслительные процессы замедлились: словно у компьютера, который поймал мощный вирус, — я, хм, не знал, что ты голоден… — Облако мило опустил глаза, и тут же кротко и виновато посмотрел обратно на Фонга. — Моё окно выходит во двор, я просто почувствовал аромат чая, хотел присоединиться, а делать это просто так было неловко, и я взял выпечку! Можешь считать это взяткой! — И Череп засмеялся: мелодично и звонко, как это возможно только в годы счастливой и беззаботной юности, когда кажется, что всё по плечу, а перед тобой открыт весь мир.       И Аркобалено просто залюбовался, решив собрать и обдумать все детали, все мелочи происходящего позже, и наполнил чашку Черепа заново, а сам вернулся к дегустации сладостей, удовлетворённо опустошая очередную тарелку.       — А почему Франция? Это твоя Родина? — с лёгкой улыбкой спросил Фонг, отмечая про себя, что он не знал о прошлом Облака буквально… ничего, кроме «каскадёрства». Знали ли другие, или тоже сочли это незначительным?       — Нет, — по едва уловимой иронии в доброй улыбке, Ураган понял, что его мысли были бывшему гражданскому, как на ладони, и едва не покраснел: «Око бури» и величайший силовик китайской Триады не краснел! — Я понятия не имею, откуда я родом, но мой отец был… с востока. Украли у семьи в возрасте около двух или трёх лет, точнее не скажу, где-то до девяти лет я кочевал вместе с цыганским табором, в основном по Румынии, хотя бывали и в Венгрии, и в Австрии, и в Германии… Там сбежал и попал в цирк. Стал гимнастом, а позже — каскадёром, хотя чаще всего совмещал, — Облако пригубил чай и слегка вздохнул, думая о чём-то очень далеком. Его игривое настроение медленно улетучилось.       — Я был на гастролях в Швеции, когда… он нашёл меня. И не принял «нет» за ответ. Я надеялся, что если достаточно настрою команду против себя, то он отпустит меня, и не сразу понял, во что оказался втянут, что уйти сможет только мой труп, а потом случился Урал, горы, сокровище, и… безопаснее оказалось оставить всё, как есть, и осваиваться с тем, что имеешь, — Череп пожал плечами и посмотрел в глаза Урагану.       Те горели насыщенно-алым.       Облако улыбнулся, устало, горько, но очень понимающе, и даже протянул руку, легко скользнув кончиками пальцев по виску, щеке и косточке нижней челюсти, совершенно не боясь, как отреагирует яростное пламя Бури. Впрочем, то кружило вокруг весьма защитно, и угрозы вроде бы не несло.       — Не надо. Не сердись. Разве прошлое не должно оставаться в прошлом?.. — с толикой безразличия спросил Череп, отводя взгляд, и Буря короткой волной распространилась от китайца, обдавая раскалённым жаром.       — Не тогда, когда оно всё ещё влияет на настоящее, — без той бритвенной остроты в голосе, которая горела в глазах, проговорил мастер боевых искусств, и Череп снова улыбнулся.       — Пришло время перестать жалеть, — только и сказал он, привалившись к стволу ивы и допивая очередную чашку чая, — у меня будет то будущее, которое я захочу, когда я уеду отсюда.       — …ты не останешься с нами, — утвердительно спросил Фонг, в смиренном гневе раздавив собственную чашку прямо в руке, но заставляя осколки исчезнуть раньше, чем они порвут кожу.       Тёмно-вишнёвые, с алыми всполохами, глаза встретили взгляд нежно-сиреневых: спокойных и уверенных, какими Буря ещё никогда не видел глаза Черепа.       Впрочем, Фонг не был уверен, что когда-либо разговаривал с Черепом вот так: откровенно и прямо, лицом к лицу, без игры на публику и нервах, без фальши и притворства.       Было горько.       — В качестве мальчика для битья и марионеточной игрушки? Во мне, конечно, всегда жило желание смерти, достаточно вспомнить, сколько трюков я выполнил без страховки, но не настолько, — качнуло головой Облако, и в этом прозвучала спокойная издевка. Затем его поза смягчилась. — Это не значит, что я забуду и хорошее тоже, или что вдруг исчезну, верно? Я останусь на связи… просто о совместном проживании речи и быть не может, как и о… близких связях с этой группой. Это опасно и дисфункционально для меня.       Фонгу понадобилась секунда, чтобы, по направленному на него лукавому взгляду, осознать, что под «хорошим» подразумевали его самого, а затем закрыть глаза, чтобы спрятать эмоции, всколыхнувшиеся в нём на слова Черепа. Да, это была шутка, но там было слишком много правды, чтобы оставаться спокойным: с некоторыми очевидными деталями Ураган справиться просто не мог.       Тот был прав во всём — сегодняшний финт, когда их каскадёра, самого слабого и необученного из семи, оставили на произвол судьбы рядом с… с одним из тех самых семи, которые, якобы, должны поддерживать и защищать друг друга. Оставили в очень опасной ситуации и не потратили времени даже на звонок или сообщение, не вытащили его простой иллюзией.       Экс-Аркобалено не сделали ничего.       Разве это не омерзительно?..       — Не говори им, — вдруг добавил Череп, слегка поморщившись, — они не поймут, а лишнее внимание… Ни к чему, — и, получив в ответ короткий кивок, откинул голову назад, обнажая стройную шею, и посмотрел в глубину медленно темнеющего неба. Над головой загорались звезды. — Спасибо, Фонг.       В его голосе Шторм услышал абсолютную уверенность в том, что секрет будет сохранён. Их Облако почему-то верил в него, и ему вдруг захотелось оправдать это доверие, впервые за все эти тридцать лет показать, что они не так плохи, как их должен был видеть каскадёр… но он чувствовал только беспомощность, прекрасно понимая, что, что бы он ни говорил или делал сейчас, это не перекроет десятки лет издевательств, в которые превратились отношения Аркобалено с их Облаком.       Только сейчас, годы и годы спустя, и лишь одному из семерых довелось встретить истинное «я» их самого одинокого атрибута.       Как много это значило? Значило ли это хоть что-то?..       — Фонг?.. — прервал грустные мысли каскадёр, не отрывая взгляда от небесной бездны.       — Да, Череп? — пытаясь скрыть, что его улыбка приобрела горький оттенок, Буря отвернулся и снова наполнил чашку Облака из почти пустого чайника.       Тот, к удивлению мастера, выпил его почти в одиночку, но, с учётом того, что Ураган в одно лицо съел все принесённые пирожные и на маленьком столике теперь красовался пустой поднос с шестью (!) тарелками, ему явно нечего было комментировать.       — Меня зовут Юки, — тихо сказал Череп и его улыбка показалась слегка ошеломлённому Шторму легче и светлее, чем даже у Юни.       — Юки… — медленно повторил Фонг, словно пробуя имя на вкус, и Облако кивнул.       — Только: «тс-с-с». Я нигде его не светил, даже в таборе я был известен как Ливиу. Но имя — это единственное, что я всегда помнил. Я всегда был Юки.       — Конечно. Мне продолжить называть тебя Черепом? — Только и спросил Буря, и тот кивнул.       — Да, пожалуйста. Хотя, наедине, можешь называть меня по имени. Или играть с производными, — Череп усмехнулся, словно догадываясь, что именно только что пришло в голову Урагана, и тот прищурил на него свои раскосые глаза.       — То есть, я могу называть тебя Снежинкой? — С благодушно-ровным выражением лица уточнил Фонг, но вместо крика и буквального выпрыгивания из штанов, как всегда происходило, когда кто-то из Аркобалено называл его каким-то «не мужественным» прозвищем, тот снова засмеялся этим искристым смехом.       — Можешь, — кивнул Облако, и впервые с той самой минуты, как их проклятие было снято, как они приехали сюда, как получили сыворотку и были вынуждены делить кров, впервые Фонг ощутил покой.       Не вынужденное спокойствие самоконтроля, но что-то правильное, тёплое, истинное, как просветление.       Они продолжили сидеть рядом.       Облако, допившее свой чай, со вздохом, сквозь который мастеру послышалось что-то вроде «о, Инари, это блаженство, такое блаженство», который, конечно, не заставил его удовлетворенно выпрямиться ещё сильнее, а его Ураган — заворчать, пыжась и надуваясь, словно довольного пса, которого обласкал хозяин, медленно съехал на траву.       Спустя минут пять, не больше, Череп уже сладко сопел, и даже не пошевелился, когда Фонг медленно подтянул Облако с земли на свои колени — просто потому, что было уже холодно, и он не хотел, чтобы одетый довольно легко… Юки… замёрз и заболел.       В конце концов, рядом с Верде болеть опасно.       Ближе к девяти часам вечера он сдался, осторожно поднял Облако на руки и вернулся в дом.       Других Аркобалено ещё не было, поэтому Фонг не стал будить оказавшимся излишне худым и тонкокостным атрибут, свернувшийся компактным калачиком в его руках, — словно кровавые, жестокие ладони самого востребованного нейтрального члена китайского синдиката были самым безопасным местом для забывшего сбежать Облака, — и лишь опустился с ним вместе на диван, заставив Ричи проснуться и удивлённо взглянуть на свою новую компанию.       Фонг приложил палец к губам, прося соблюдать тишину, а другой рукой автоматически погладил Облако по воздушным волосам. Те были шёлковыми на ощупь, сверкающими, и на диво красивыми, хотя фиолетовые кончики были более жёсткими, словно краска сожгла их. Вероятно, так и было.       От ощущения гладких и послушных прядей, легко проскальзывающих между пальцев его отвлёк не то звук, не то странное ощущение, скользящее по телу. Что-то изменилось, что-то безопасное, потому что инстинкты молчали, но он никак не мог уловить, чт… Хм?..       О.       Фонг уставился на Чере… Юки в немом изумлении, а затем на губах проступила улыбка, гораздо более яркая, чем Ураган позволял себе в последние… кхм… много, очень много лет. Благо, некому было увидеть это выражение лица стоического мастера боевых искусств.       Облако тихо мурлыкало.       Мягко, гортанно, даже не просыпаясь. Буря мог отличить любые типы дыхания, в том числе и разные тональности при удушье, но это… ! О, и ощущением, привлёкшим его внимание, была ясная вибрация горла каскадёра, которое расположилось на его бедре.       Юки мурлыкал.       Пальцы медленно соскользнули с волос на открытое горло и осторожно, едва-едва касаясь, потёрли прямо над мерно бьющейся яремной веной.       Мурлыканье усилилось.       Пламя Урагана вспыхнуло, закружившись вокруг Облака в классической охранной позиции. «Мы хотим его оставить», — бескомпромиссно сообщило оно, и едва Фонг поспешил подавить свои доминирующие инстинкты Шторма, как Че… Юки… тихо и мелко чихнул, как котёнок, свернулся ещё более компактным клубочком, и зарылся холодным носом ему в живот в поисках тепла.       Ох.       «Мы оставим его», — постановило пламя, и Фонг невольно кивнул, даже если это был его внутренний диалог с собственным атрибутом. В конце концов, разве Облако не сказало, что он был «хорошей» частью его вынужденного общения с Аркобалено? К тому же, ему понадобятся поддержка и какой-никакой тыл в мире мафии, если Юки действительно открестится от группы «сильнейших», в первую очередь от них самих. Количество идиотов, идущих за Облаком, существенно сократится, если по миру пройдёт слух, что за ними придёт Аркобалено Урагана. Ему нужно будет распространить эту мысль среди своих контактов…       Дверь негромко скрипнула, что, конечно, было предупреждением, а не дилетантской ошибкой, и в коридор, соединяющий вход и зал, медленно зашли Лар и Колонелло. Где-то на периферии витало ощущение Тумана Гадюки и проскальзывали искры Верде. Реборн не ощущался, но это не значило, что его не было. Вероятно, он страховал парламентёров вместе с Мармоном. Открывший было рот полковник, уставившийся во все глаза на спящее Облако, подавился словами, встретившись взглядом с добрыми глазами Бури.       — Попробуй — и я повешу тебя за позвоночник на уличном фонаре, — ровным, мягким голосом проговорил Фонг, отслеживая, чтобы его пальцы продолжили нежно массировать голову и шею черногривого мурлыки, не слишком сильно, чтобы не разбудить.       Как бы подтверждая, Юки даже не дёрнулся, продолжая тихо мурчать у него на коленях, прижавшись лбом к его животу, и это тихое тарахтение совершенно не мешало беззвучному дыханию каскадёра.       — Какого чёрта, кора! — едва шевеля губами выдохнул Колонелло. Лар же безмолвно вскинула бровь, как бы призывая начать говорить. Улыбка Бури наполнилась обещанием скорого кровопролития.       — На что это похоже, полковник? — мягко уточнил Ураган, и его пламя на миг стало видимым, демонстративно обвивающееся вокруг него и Облака, и опасно изгибающееся, словно китайский дракон над своими жертвами. Это была едва ли капля в море от его истинной силы, но демонстрация была неплохой.       Впрочем, Фонг уже знал, что безопаснее было отвести Юки в его спальню прежде, чем начать любое обсуждение с бывшими коллегами по проклятию.       Вообще-то… разве он хотел что-то обсуждать?..       — Череп? Череп, проснись… — Очень осторожно качнул его Ураган, и на него мгновенно воззрились доверчивые лавандовые глаза, которые Юки слегка потёр кулачком, всё ещё оставаясь на коленях Аркобалено.       — Надо вставать? — Сонно спросило Облако, и брюнет ласково покачал головой.       — Нет. Только устроиться поудобнее. Давай отведём тебя в кровать, — легко предложила Буря, игнорируя гипервентиляцию Дождя и то, как вторая бровь Лар присоединилась к первой, и как они почти скрылись в её волосах.       Череп мирно улыбнулся, снова просияв. У Урагана зашумело в ушах, и он бросил очень, очень добрый, но предупредительный взгляд на ошеломлённых военных.       — Ты такой замечательный… — признательно муркнуло Облако, опираясь на поданную руку, и, придержав и слегка наклонившись, чмокнул её в сплетение тонких вен запястья.       Да…       Хм…       Хорошо…       …это было немного неожиданно.       …Фонг не покраснел!.. что было чудом.       Колонелло подавился вздохом и громко закашлялся, заставив Черепа мгновенно сосредоточиться, сбрасывая остатки сна, и в считанные мгновения тот оказался на ногах, готовый бежать. Фонг мгновенно притянул его обратно, ближе к себе, встав в ту же секунду, что и Юки.       Небольшая, но сочащаяся удовольствием часть Урагана быстро отметила, как идеально вписывалось в него Облако, и как он мгновенно шагнул за спину Фонгу, едва тот подтолкнул его в эту позицию. Это было удивительно приятно — то, как, не сомневаясь, Юки доверил ему свою безопасность.       Это было правильно. Почему-то…       — Пойдем, Череп, — с удовольствием переключив внимание Облака на себя, Буря бросила последний, совершенно благодушный и ровный взгляд на экс-Аркобалено, заставивший их сглотнуть, и потянул своего напарника вверх по лестнице, не замедляясь ни на миг.       — Не сердись на них. Им просто наплевать. Ничего страшного не произошло, — снова повторил Юки, пытаясь улыбнуться, совершенно правильно поняв, что мучает Ураган, и глаза Фонга наполнились алым.       Догадываясь, что их слышат как минимум Верде и Гадюка, Шторм позволил улыбке соскользнуть и его тон приобрёл ледяную режущую кромку, каким-то страшным образом оставаясь нежным.       — Я мог отпустить контроль и убить тебя прямо в этом доме, — тихим речитативом объяснил он, и глаза Урагана продолжили алеть, — разорвать на молекулы вместе с каменной кладкой, просто стереть с лица мира и даже не узнать об этом сразу. Потом жить с кровью союзника на моих руках, с непреднамеренным и очень жестоким убийством. Это не «ничего», снежинка, — немного сломанная улыбка выслушивающего его Облака на мгновение приобрела яркость, едва Фонг добавил его новое ласковое обращение. Вообще-то… это его единственное ласковое обращение, не считать же таковыми «лакея», «неудачника», «труса» или «шестёрку», которыми щедро одаривают его Аркобалено?       — Но разве я не жив? В конце концов, я же бессмертный Череп-сама, которого ненавидит Мрачный Жнец… — смеётся Юки, и в его голосе слышится искренний юмор, а не визгливо-эгоцентричный крик, которым Облако привыкло прикрываться раньше.       Они вместе зашли в спальню Черепа, нарушая правило не-посещения чужих комнат, которого Аркобалено придерживались даже в отношении их «слабейшего», правда, в случае каскадёра, дело больше было в равнодушии, чем в уважении, но тем не менее.       Пламя Фонга одновременно и взбесилось, и довольно заурчало, никак не проявляя это внешне: с одной стороны, комната Облака была чересчур маленькой, с другой — полна его исконного цвета (а голубой тон стен, который как бы можно было приписать Дождю, имел выраженный сизый оттенок, совершенно не совпадая с пламенным), и это ощущалось, как собственническая метка.       Если бы не привычка контролировать выражение лица, Фонг снова бы попытался покраснеть. Вместо этого он остановился в дверях и позволил их пламени на мгновение снова соприкоснуться.       Бурям свойственно любить Облака, настолько, насколько свойственно не любить их для Солнца. Без Неба они часто становились несколько уязвимыми для остальных атрибутов. Часть экс-Аркобалено Урагана задавалась вопросом, могли ли остальные оставить Черепа в доме нарочно…       Не то, чтобы он верил в это. Они бы так не поступили: ни с ним, ни с Облаком.       Но выводы Шторм для себя сделал.       — Доброй ночи, Юки, — ровно произнес Фонг, пряча губы за рукавом, чтобы не усмехнуться от вида сонно пошатнувшегося тела.       Верно. Череп дал ему своё имя. Это… действительно много значило.       — Спокойной ночи, Фонг, — юноша улыбнулся, легко шагнул вперед, обхватывая стремительно краснеющие щёки (правда, нет, серьезно?! именно сейчас?!) горячими ладонями и на миг прижимаясь с Ураганом лбами.       Затем слегка потерся кончиком носа о красную щёку и сделал шаг назад.              Находящийся в прострации представитель Триад покорно отступил, медленно закрывая за собой дверь и ещё пару секунд смотрел в пространство, не ощущая ничего, кроме глубочайшего спокойствия и умиротворения, словно он медитировал семнадцать часов к ряду в часовне старого монастыря, предварительно выиграв очередной десятилетний турнир, устраиваемый Триадами.       Осторожно выскользнув из этого ощущения, но, стараясь не терять его, Фонг спустился вниз, игнорируя пять внимательных взглядов, не отрывающихся от него ни на миг. Он занёс в дом сервиз и поднос Черепа с тарелками и неспешно устроился за мытьем посуды.       — Фонг? — терпение Лар испарилось моментально.       — Да? — отозвался Ураган, искусственно улыбаясь и вытирая тарелки насухо.       — Что… что это было, кора! Ты… и лаке…! А-а! — очень мужественно взвизгнул Колонелло, едва успев присесть, пропуская нож над головой. Фонг продолжил улыбаться, промывая чайник. Руки его, казалось, не двигались.       — Я и… Череп… что? — даже Реборн предпочёл аккуратно опустить федору, пряча глаза под тенью, — Ничего?.. Хорошо. Чтобы избежать сегодняшних… недоразумений… я хочу, чтобы в холодильнике всегда оставалась моя доля сырого мяса, а в шкафах — рис или лапша. Готовить на меня больше не стоит, я займусь этим сам. В противном случае… ну, вы и так знаете, — Ураган улыбнулся шире, обнажив белоснежные зубы.       Верде, как гений, прекрасно разбирающийся в том числе в повадках хищников, мгновенно аккуратно отступил, не рискуя нарваться на в край обозлённый Сильнейший в Мире Ураган.       Спокойствие Фонга часто заставляло забыть, настолько его пламя было ужасающе в прямом противостоянии, ведь даже Реборн был в первую очередь наемным убийцей, в то время как китаец являлся фронтовым бойцом самого разрушительного типа.       Драться с выведенным из себя Аркобалено Бури можно было только насмерть.       Удовлетворённо кивнув сам себе, Фонг выскользнул из комнаты, старательно не замечая, как расступились перед ним экс-Аркобалено, и ушёл в собственную спальню.       — Двести тридцать семь тысяч пятьсот сорок два доллара тридцать два цента за фотографию краснеющего Фонга, — прозвучал в тишине ровный голос Гадюки. В ответ на взгляды, плечи, укрытые плащом, изобразили короткое пожатие. — Эта цена учитывает скидку «Аркобалено» и бонусы «Если вы спасли мне жизнь больше четырёх раз». За меньше не отдам. Ответ до полуночи, в двенадцать бонус «Первое предложение своим» сгорит и фото будет продано по нормально-завышенной цене семье Хибари.       Экс-аркобалено переглянулись и полезли за телефонами — переводить деньги.       Гадюка только кивнула: скидки и правда были максимальными.