Улыбка за восьмью хвостами

***

      Вечер упал на землю, как перезрелое яблоко, радуя мерцающим блеском мириад далёких звёзд в янтарно-сизых сумерках и совершенно чеширским полумесяцем высоко над полями.       Солнце почти село, но его косые лучи ещё претендовали на землю, не давая чернильной тьме ночи ослепить мир, последние труженики-пчёлы мрачно жужжали, словно жалуясь на затянувшийся рабочий день, а змеившиеся по земле тени прерывали призраки возвращающихся в свои гнёзда птиц.       Уходящий день, теплый и чуточку тягучий, словно подогретое молоко с мёдом и парой листков мяты, осел на губах свежей сладостью, бликовал итальянским закатным солнцем на карминных дорожных плитках и сочной траве, смеялся внезапными бурными порывами ветра, — один раз едва не сбившего с головы Реборна его обожаемую федору, — и просто был совершенно очаровательным, как есть.       Вилла была маленькой, ещё меньше, чем их коттедж в Норвегии, и казалась местом, которое было бы ужасно легко назвать домом.       Рыжий кирпич и ржаво-коричневая черепица, распахнутые настежь деревянные ставни высоких окон, — новые, обдающие насыщенным ароматом сосновой смолы, — и аккуратное кружево занавесок, выглядывающее в проёмах, — а восточную стену почти полностью оплёл тёмно-зелёный плющ.       Когда бывшие Аркобалено, — в напряжённой, граничащей с безмолвием тишине, — разбрелись, чтобы бросить вещи в комнаты, оказалось, что те тоже маленькие, с низкими потолками, в древесных и бежевых оттенках, и почти одинаковые, словно шутливо подсказывали, что поссориться из-за «лучшего места» у них всё равно не выйдет.       Кухня — одна из самых больших комнат в доме, и это о чём-то, да говорит… хотя так кажется только потому, что она совмещена со столовой, выходящей прямо в частично крытую террасу, спрятанную в диком винограде и кустах оливы, — возможно, когда-то дававших урожай, но ныне совсем одичавших.       Даже зал, с настоящим камином и старыми диванчиками, укрытыми вязаными пледами, казался совсем крошечным.       Но, что интересно — никто не пытается оспорить этот выбор.       Краткий обход и осмотр территории на предмет опасности, быстрое размещение периметра ловушек от них с Реборном, Лар и Колонелло, установка приборов Верде, блокирующих чужую электронику в зоне установленного периметра, Туманный Барьер Гадюки, укреплённый Облачным пламенем Черепа, и все тихо расползлись по выбранным комнатам, не желая поддерживать даже иллюзию спокойного общения.       Они были выжаты: ситуацией, событиями, эмоциями, борьбой…

Просто.

До.

      

Смешного.

      

Измотаны.

      …Поэтому, когда дверь за его спиной открылась от лёгкого толчка, — и, что удивительно, без стука, — Фонг не вздрогнул, но это было неприятно близко.       Не его вина, если быть полностью объективным: вряд ли есть на свете человек, который был бы рад услышать от партнёра фразу — «Нам нужно поговорить».       Заснуть с этими мыслями в голове было невозможно, как бы он ни клевал носом после перелёта и активных упражнений по контролю над пламенем, — которые пришлось практиковать в самолёте, чтобы, ну, не убить их всех.       Усталость не прошла, но его тело было начеку, а разум лихорадочно работал.       И вот, они были здесь.       На лице Облака мелькнула тень улыбки, изысканная и тонкая, в тёплом закатном свете эстетично сияли александриты на бледно-розовых губах.       …он тоже выбился из сил: это было заметно по лавандово-серебристой тени, устроившейся под нижними веками, и знакомому прищуру изнеможения, и на мгновение Буря задумался, не сможет ли убедить его «поговорить» завтра, — и ещё немного оттянуть время, подумать, — но мягкий излом приподнявшейся брови мгновенно разбил эту смутную надежду, и, неслышно выдохнув, Фонг опустился на софу, не уверенный, что ему нужно было делать, что говорить, чтобы не разрушить всё даже больше, чем он уже успел…       А Юки — молчал.       Рассматривал с этой тягучей задумчивостью, опираясь плечом о дверной проём и накручивая лилово-фиолетовую часть пряди на палец, склонив голову к плечу, как маленькая хищная птица, но молчал.              Фонг не мог понять, была ли эта тишина плохой или хорошей. Единственное, что можно было сказать наверняка — она была неуютной.       Ему было неуютно.       Болезненно-неуютно.              Пальцы сжались на свободных светлых штанинах, и взгляд Облака мгновенно сместился вслед за движением, почти заставив его вздрогнуть снова.       Юки моргнул, точно его посетило некое осознание, улыбка вдруг смягчилась и углубилась, и он шагнул ближе, опускаясь на софу рядом, и протянул руку, чтобы обернуть свои музыкально-тонкие пальцы вокруг чужой ладони.       Они мгновенно начали полу-невесомую игру, то касаясь костяшек, то задевая нежную кожу внутренней стороны, очерчивая линии сердца и жизни, пуская лёгкие мурашки от щекотки.       Другая рука аккуратно прошлась по воротнику-стойке, словно поправляя или убирая пылинки, и сквозь шум в ушах Ураган на мгновение задумался — чувствует ли тот на кончиках пальцев его бешеный, сходящий с ума пульс?..       «Просто… скажи что-нибудь! Что угодно! Я… я сожалею… мне очень жаль, так жаль, я…», — захлебнувшись нежданной нежностью, содрогнулся Буря, и, точно услышав его немой крик, ладонь покинула расшитую золотой нитью ткань, чтобы лечь прямо под скулой, невесомо поглаживая щёку большим пальцем.       Ему ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и прильнуть к ласкающей руке, с трудом сглатывая ком и подавляя инстинктивную дрожь непривычного удовольствия.       — Юки, я… — он собирался сказать что-то глупое и жалкое.       «Это я виноват, что тебе пришлось снова остаться среди мафии, я не собирался… я не хотел…».       «Я могу что-то придумать, только, пожалуйста, не… пожалуйста…».       «Мне нужно лишь немного времени, и я… пожалуйста…».       Облако не дал ему договорить.       Тёплая ладонь плавно легла на тыльную сторону шеи, невесомо царапая ногтями чувствительную кожу, прежде чем притянуть ближе одним слитным движением, и, что бы Череп ни увидел в испуганно-завороженных глазах, его это устроило, и ничтожное расстояние, позволившее им обменяться несколькими вздохами, исчезло.       Сквозь внезапно накативший туман в голове, — брызги лилового и золотого, тяжёлая волна жарко-гладко-мягко-и-пушисто-не-болит-не-болит-не-болит… — Фонг мог сказать, что слабо, словно щенок, скулит в поцелуй, а Юки — улыбается, капельку позабавленный.       Камни колечка пирсинга изыскано скользят и давят на тонкую кожу то верхней, то нижней губы, слегка трепещущие ресницы коснулись щёк, пушистые и колкие, их губы прижались, нежные и тёплые, носы на мгновение легонько столкнулись в чуть животном жесте признания-принятия, прежде чем Череп ещё немного наклонил голову и распахнул рот, чтобы слегка пососать его нижнюю губу.       Игриво скользящий по зубам и нёбу язык почти отключил его разум, превращая в лужицу под искусными пальцами и губами, под красивым гибким телом и светом ясных глаз, и Фонг усилием воли сомкнул веки, скрыв потемневшие от голода и потери самообладания заалевшие радужки, наполовину залитые чернотой зрачка.       В прикосновениях чудилась почти безжалостная нежность: пальцы, скользящие под скулами, от уголков губ до тёмных завитков у висков, прослеживая хрупкую линию нежного румянца, медленно растекающегося дальше, пачкающего шею и плечи.       С улыбкой, спрятанной в глубине потемневших глаз, Юки на миг отстранился, но почти сразу склонился вновь, — будто земное притяжение сменилось чем-то иным, связывающим их вместе, — целуя щёки и край челюсти, легко-легко, словно выводя эти прикосновения пёрышком, пока Фонг не издал тихий, умоляющий звук, привлёкший внимание обратно к его распахнувшимся губам.       

…Стихия бьётся-вьётся-дрожит…

      Боль, привычно-не-вы-но-си-ма-я, от раны, оставленной двумя противолежащими инстинктивными потребностями: раскрыться на избранном Небосводе и отшатнуться от источника страданий, — усугублённая привычкой меньших Небес пытаться втянуть его на слишком маленький свод, прячась за защитной стеной других атрибутов…       Всё это оставило языки пламени разодранными в клочья, словно мягкую игрушку, которую не поделили псы.       И теперь она медленно затихла, порождая не столько удовольствие, сколько сладкое онемение там, где правила агония…       Оно туманило разум сильнее, чем алкоголь и наркотики, намного сильнее — и во много раз желаннее…       Почти смешно, ведь они уже целовались раньше: под ночным небом и купаясь в утренней заре, среди высокой весенней травы и в укромных уголках дома, прячась за меню в кафе и под сенью теней аллей, это не так ново, не так остро, но на этот раз было что-то совершенно невыразимое в том, как встречались и двигались их губы против друг друга, как смешивалось тёплое дыхание, как скользили по плечам и мышцам спины руки, прижимая ближе, настолько, что они растворялись в объятиях, словно сахар в чае.       Это приблизилось к грани невозможного: теперь, когда части души, о которых Фонг уже и забыл, — настолько разбитыми они были, — тоже начали чувствовать…       Руки каскадёра, — сильные, жилистые, тренированные, — крепче обхватили обманчиво-тонкую талию, словно предупреждая не покидать облюбованное место, прежде чем начали блуждать по плечам и лопаткам, по бокам и бёдрам: везде, где могли дотянуться в своём мягком, методичном исследовании.       Ладонь на мгновение вернулась к покрасневшему лицу, откинула занавесившие его пряди, вновь погладила щёку, прежде чем скользнули ниже, по губам и подбородку, чтобы обхватить доверчиво подставленное горло.       Под пальцами мелко-мелко, пойманной в паутину бабочкой, бился пульс.       Фонг, — всегда такой осторожный, Око Бури в вечном движении, — даже не вздрогнул.       Он откинул голову на спинку софы, и Юки прошёлся по полотну этой тонкой кожи самыми кончиками острых когтей ногтей, и, по вспыхнувшим багровым следам — зубами, вонзаясь глубже у места встречи шеи и плеча, лаская языком и губами образующийся след, заставивший его Ураган округлить рот в высоком хныкающем «о».       — Всё в порядке, — полу-утверждением, полувопросом уточнил Череп, сверкнув шалыми фиолетовым радужками, в которых золотые искры уже не сияли, а водили хороводы, шелестящим шёпотом и смехом на ухо, прежде чем прихватил губами мочку его покрасневшего уха, и Буря вздрогнул, чувствительный и восхитительно-открытый под его прикосновениями.       — Д-да, да… — совсем не грациозно и далеко не изящно пролепетал Фонг, слишком потерянный в отсутствии боли, во сто крат усиливающем удовольствие, и Юки наградил его цепочкой поцелуев прямо над сонной артерией: один глубокий укус, и у Урагана будет всего несколько мгновений, прежде чем нехватка кислорода в мозге отнимет жизнь…       Каскадёр нависал над ним, прочно удерживая Бурю руками и бёдрами, — и как же красиво выглядел осознавший это элемент, содрогающийся и полный слабых, нуждающихся звуков, которые так удобно было сцеловывать с его заалевших от укусов губ.       Разведя колени шире, Юки одним движением выровнял их бёдра и гибко толкнулся, — и Фонг буквально заскулил, отчаянно пряча лицо у его плеча.       — Да-да, вот так… и ещё раз, — с томной улыбкой, прекрасно сочетающейся с острыми клыками, шепнул Юки, его пальцы скользнули в шелковистые волосы у самого начала свободной косы, чтобы потянуть, синхронно с очередным толчком, и заглянуть в его, ошеломлённое от удовольствия, лицо.       Бёдра беспорядочно взбрыкнули следом, неловко и нескоординированно, Фонг выгнулся полудугой, пытаясь следовать за прихватившей его волосы рукой, одновременно гоняясь за удовольствием от трения — сквозь брюки, словно они были подростками, делающими первые шаги в своих интимных исследованиях, полные невинного энтузиазма и восторга…       Череп тихо хмыкнул и слегка оттолкнул его, прижимая обратно к спинке софы, ещё раз заглядывая в лицо, и вдруг, словно в озарении, Ураган понял, что тот всё время сверялся с его реакцией: что движения смягчаются, когда он вздрагивает, замедляются, когда в стоны проникают жалобные нотки, и сердце почти разбилось у него в груди, когда стало ясно, что тонкая дрожь, сотрясающая тело каскадёра — это мурлыканье, физически-выраженное удовольствие прямо на кончиках его пальцев…       И прежде, чем он успел задохнуться от накативших эмоций, губы вновь прижались к его коже: сначала к горлу, улавливая дрожь безмолвного стона, пробуя сладковатую соль выступившей испарины на вкус, затем к уголку губ, дразня прежде, чем они превращают касание в настоящий поцелуй, и дышать уже слишком поздно и скучно…       Пальцы проворно проникли под ципао через боковые разрезы, царапнули голую спину, и тонкая рубашка Юки вдруг стала раздражать так сильно, что захотелось уничтожить всю текстильную промышленность Северной Европы…       Кожа его живота гладкая, а от пупка начитается тонкая дорожка волосков, скрывающаяся под поясом брюк…       — Да, Юки, пожалуйста…       Фонг… не помнил, был ли он таким громким до Проклятия?.. Должно ли это волновать его?.. Смущает ли это его партнёра?..       — М-м-м, вот так, мой дорогой Ураган?.. — мягко шепчет Череп, и ответ, очевидно, «нет», раз тот настойчиво вытягивает из него неприлично-протяжный стон с хищническим удовлетворением, «не должно», и, на мгновение вспомнив о других в доме, он почти тут же выбросил их из головы: боги, им всем было за шестьдесят, если они услышат что-то новое, то это — или очень смешно, или очень грустно…       Рука каскадёра задерживается на его поясе, костяшки дразнят крылья подвздошных костей, и это не должно казаться таким чувствительным, таким интимным: настолько, что Фонг пропустил мимо ушей короткий вопрос, слишком увлечённый ответом своего тела, и крик, вырывающийся из его горла — смесь удовольствия и удивления.       — Хорошо, так хорошо… — у него стучали зубы от того, как сильно накрыло тело возбуждение, глаза слепо уставились в сторону, — насыщенно-алые, почти подсветившие глазницы, — губы распахнулись, теряясь между сломанным вздохом и стоном, и голова бессильно упала на чужое плечо.              …Горячо-мягко-золото-ирисы-благовония-шёлковая-шкура-сладко-не-болит-не-болит-не-болит…              — Ты такой красивый, — почти беспомощно улыбнулся Череп, Облачное Пламя свернулось с Ураганным в змеиный клубок, вместо Усиления просто сгорая, волна за волной, не давая обрушить дом на их головы, позволяя поглотить себя вместо стен. — Моя дикая, прекрасная Буря…       — Юки!.. — умоляет Фонг, всхлипывая, его руки до боли сжимают плечи каскадёра, горло стягивает ком, пятки упираются в пол и скользят, а бёдра пытаются сильнее вжаться в ласкающую руку.       Тело не слушается его, — боли-нет-боли-нет-боли-нет, — не желает определиться между мягким и податливым, и ужасно нетерпеливым, содрогаясь и беспорядочно двигаясь за ним, с ним…       Это так, так хорошо: пальцы, плавно скользящие по длине его эрекции, давление и жар ладони в ужасающе-правильном ритме, медленном и неумолимом, настолько методичном, что это просто должно убить его…       Ну, может быть, если маленькая смерть действительно считается…       — …мой Фонг, мой Ураган… — спина Аркобалено выгибается дугой, пламя ревёт, врезаясь в чужое, словно морские волны, разбивающиеся о скалы, он слышит свой вскрик от особенно удачного движения, — одновременно с толчком пальцы огладили подушечками точно вокруг короны, играя с каплями предэякулята, — и низкий, рычащий стон его партнёра заставил его вновь выгнуться, бессильно содрогаясь.       Кажется, что он просто разлетится на тысячу осколков, слишком много и недостаточно, слишком сильно, слишком ярко…

…золото-алый-лиловый, тепло-безопасно-дом-свобода…

      Фонг действительно кричит, боги, кричит, как будто умирает, и чувствует себя так, будто балансирует на краю обрыва, у него кружится голова…       — Моё, — шепчет Юки и кусает его горло почти до крови.       Это был нарастающий разряд молнии, прилив пламени к каждой артерии: уши заложило, горло вспыхнуло болью, и мир стал белым.       Из-под зажмуренных век брызнули слёзы.       Вселенная треснула, или, может быть, со щелчком встала на место, — по крайней мере, именно так ему и казалось.       Волна раскалённого до бела огня плавно превратилась в медленное скольжение вниз по склону, — во что-то тёплое, мягкое и сладкое, — удовольствие улеглось в костях, как сытая кошка, накрывая легким послесвечением.       Фонг завалился на бок, желая лечь, и Юки скользнул сверху, — медленно от томной тяжести, но достаточно быстро, чтобы прижать ближе, позволяя спрятать голову у себя под подбородком, чтобы найти силы научиться дышать заново.       Рубашка оказалась разорвана пополам, а кулаки Бури — полны влажных от пота кусков ткани, которые он отбросил в сторону, вслепую потянувшись к любовнику, мягко поглаживающему его шею и бок.       Фонг вжался в него, отказываясь двигаться, несмотря на то, как остывала испарина, и как нижнее бельё неприятно льнуло к коже, и даже пульс приходил в норму медленно, гораздо медленнее, чем после самой активной тренировки.              — Я подумал, что нужно попробовать различные языки любви, раз уж простых разговоров нам определенно недостаточно, — сквозь чуть сбившееся дыхание мурлыкнул Череп, и в его голосе явственно звучал намек на улыбку.       Аркобалено зажмурился снова, пытаясь взять себя в руки, и потерпел сокрушительное поражение.       А затем, — усталый, потный и грязный, и всё ещё дрожащий после оргазма, — Фонг сцепил пальцы в замок за шеей своего любовника, и расхохотался так, будто завтра не наступит.

***

      Гиперинтуиция Вонголы — иногда жестокая вещь: она властвует над своим владельцем точно также, как он владеет ею.       Что делает человека сильнее, что заставляет его расти над собой, совершать поступки, действовать, меняться?..

Проблемы.

      Хотя большинство людей, ковавших себя в горниле боли, поражений и неудач, скажут, что никогда не хотели быть сильными — они хотели быть счастливыми, это не отменяет того факта, что страдания действительно заставили их вырасти, заставили задуматься, заставили действовать, заставили быть лучшей версией себя, потому что старая вынести этого уже не могла.       Страдание учит: учит избегать и уворачиваться, быть умнее, сильнее, упорнее, учит собрать себя там, где ты сломался, чтобы пойти дальше.

Или не пойти.

Остановиться и упасть, просто перестать быть:

нельзя забывать, что порог человеческого «я-могу-это-выдержать»

крайне индивидуален.

Никогда не знаешь точно,

что станет финальным аккордом для конкретной личности,

и что будет после того, как отзвучит последняя нота.

      Но Гиперинтуиция до последнего бережёт своего хозяина, вне зависимости от того, чего это будет стоить.       С той секунды, как её набат становится слышен, человек идёт тропой, которую наполовину предвидит, и нет того, кто выбрал бы сложный путь над лёгким.       Никто не пойдёт по ножам, если можно идти про тропе среди роз, и это — нормально. Странным и неразумным было бы как раз поступить иначе!       Просто… это решение тоже имеет свои последствия.       Он, разумеется, не пожимает руки потенциального предателя…

И не учится распознавать их…общаться с ними…

поворачивать их на свою сторону…

      …выбирает априори верное направление для вложения средств…

…руководствуясь не пользой или важностью предприятия,

а его удачным развитием и выгодой…

      …всегда знает, какие слова сказать, каким жестом поприветствовать друга, чтобы помочь расслабиться, порадовать и успокоить…

…и совершенно не работает над отношениями по-настоящему…

      Гиперинтуиция во всей своей полноте похожа на шпаргалку в компьютерной игре: теперь ты точно знаешь, в какую сторону идти, какое сочетание действий приведёт к оптимальному результату, какие слова выбрать в диалоге, и как отгадать загадку, почти не задумываясь над её содержанием.       Это значительно ускоряет и облегчает процесс.

Упрощает. Всё и вся.

И своего хозяина тоже.

      Наверное, именно поэтому, когда его интуиция сходит с ума, Десятый Вонгола сворачивается калачиком на дне бельевого шкафа, спрятанный среди вещей, и глухо воет от бессилия.       Кто-то счёл бы, что это похоже на сломанный компас моряка, попавшего в шторм: нет указания на безопасные воды, почти полная дезориентация в пространстве и паралич от ужаса осознания этой опасности.       Но для Тсунаёши это хуже.       Потому что «компас» всё ещё у него в руках, в голове: но стрелки вертятся волчком, знаки на шкале делений расплылись, и там уже не знакомые цифры, но тени хтонических тварей, обитающих на глубине, — а указатель отсчёта безнадёжно сломан.       Кажется, что вот сейчас, в эту самую секунду, стрелка замрёт над порождением самых безнадёжных и чудовищных кошмаров, и ему не останется ничего другого, кроме как смотреть на значение лимба, зная, что его уже ничего не спасёт, и никто не поможет…       Его пламя судорожно вспыхивает в ответ на неугасающие крики об опасности, прожигает ткань и дерево, топит защитный металл под паркетом.       Ещё не Гипер-режим, но близко, слишком близко, чтобы оставаться в комфорте, но недостаточно, чтобы чувствовать себя спокойно, и быть в безопасности.       «Остановись, остановись, остановись», — беспрерывно умоляет он, пытаясь перекричать вой в его голове, даже когда кислота обжигает язык, а глаза заливает соль — не слез, а пота, потому что у него нет сил плакать, как нет сил позвать на помощь.       — Что?.. Что должно произойти? Кто… — слова замерзают на кончике прикушенного языка, потные ладони зажимают виски: кажется, словно его голова сейчас лопнет, и Савада провёл в мафии достаточно времени, чтобы знать, что это так чертовски возможно, что даже не смешно.       «Очень опасно, очень опасный, в-опасности-опасности-опасности…», — визжит Интуиция, и Тсунаёши хрипит.       — КТО?! — кричит юноша, кислота на языке смешивается с капельками крови, его глаза, то янтарные, то карие, горят болью загнанного зверя. — Что я должен делать?!..       «Не-уйти-не-спрятаться-не…не-трогай-Аркобалено!!!», — вдруг выдает дар крови Примо, и юный Вонгола цепляется за первые ростки ясности крепче, чем грешник за полы мантии папы.       Он ломает дверцу шкафа, когда выбирается, бельё внутри — пепел и труха, разводы сажи портят бывшую безупречной рубашку, сейчас грязную и мятую, как и весь его внешний вид — слегка сумасшедший и пришибленный.       — Хаято! — совершенно непривычно рявкает он в пространство, и голос тут же даёт петуха.       В обычных обстоятельствах он бы смутился этого визга, но сейчас всё, что хочет Тсунаёши — стабилизировать свою интуицию, и прямо сейчас? Ему всё равно, почему это происходит.       У него нет сил размышлять и волноваться.       Всё, что он хочет — чтобы это закончилось.       А уже потом он будет волноваться, думать, советоваться и искать причины.

      Сейчас?..

      К чёрту!..

Ему нужна тишина в голове, и он не против убить ради нее!..

      — Босс, чт… ДЕЧИМО?! ЧТО ПРОИЗОШЛО?! НА ВАС НАПАЛИ?! Я…       — Отзови повторное приглашение в особняк, которое мы отправили Аркобалено. Если они решили не останавливаться во владениях Вонголы, то не нужно настаивать! — с тихим хрипом приказывает Тсуна, полностью занятый реакцией Гиперинтуиции, и тут же покачнулся, когда ощущение опасности упало до нормального-«пара-нанятых-убийц-не-в-счет» уровня.       — Э, да, сейчас же займусь, но…       — И позови остальных в мой кабинет, — уже гораздо мягче просит Савада, но в его глазах всё ещё можно заметить янтарные искры.       Кто-то очень опасный прибыл в Италию, кто-то, напрямую связанный с Аркобалено, кто-то, кто может стать причиной чего-то по-настоящему страшного, и он больше не войдёт в подобную ситуацию неподготовленным.

***