Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

      Лука, держа на коленях тихонько посапывающую Софию, смотрит в наушниках вручение Premios DEX в Севилье. За окном — вечерний Париж. Ваня и старшие дети уже ушли спать в соседнюю комнату гостиничного номера, утомившиеся после торжеств на церемонии вручения Золотого Мяча. С каким же облегчением Лука сегодня символически передарил этот титул Месси, боже, кто бы знал из его фанатов. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, и Лука не кривил душой, когда говорил журналистам, что был счастлив добиться Золотого Мяча. Но к этому мячу прилагается слишком многое…       Премия от испанских СМИ в сравнении со всемирно известным шаром из золота — как липа рядом с куной. И получает липу в эти самые минуты на скромной сцене незаслуженно забытый в мире футбола Иван, затянутый в элегантный узкий черный костюм, который подчеркивает идеальные ноги, идеальные плечи, идеальное все.       Заговорив о Рейесе, Иван прерывается и хлюпает носом — Лука со вздохом припоминает, как тяжело тот воспринял летом нелепую гибель севильского друга. Но когда Иван далее произносит «Я пришел совсем юным в Севилью, получил всю любовь здешних жителей, встретил мою жену, семью» и снова плачет, в груди у Луки что-то обжигающе взрывается от сострадания и обиды на несправедливость, которую он не может исправить, ничем не может повлиять на трансферную политику и руководство Барсы, не ценящее опытного хавбека. Иван, который заслужил за все хорошее очередные крохи, грустит над своей угасающей карьерой, молодостью и мечтает вернуться назад.       Субу в России однажды накрыло рыданиями посреди интервью, и больше всего на свете Лука сейчас хотел бы обнять любимого человека за плечи и гладить по голове, как делал это Домо и ничего не стыдился под прицелом камер.       — Хорваты тоже плачут? — спрашивает ведущий, словно в мексиканском мыле… можно подумать, весь мир не любуется их слезами на каждом чемпионате.       — Я севильяно, — выкручивается Иван, вызвав смех окружающих и деланно смеясь вместе с ними. В маске своей солнечной улыбки он, практически не скрываясь, говорит о мечтах убраться из Барселоны. Участившиеся лайки Ивана под реаловскими фото Луки в инстаграме давно говорят о том, насколько Ивану стало наплевать на проявления лояльности клубу — клубу, о котором он мечтал еще с детства, играя барселонским мячиком. Длинные пальцы на экране нервно сжимают награду, а на правом запястье Ивана виднеется…       Теплая София, не просыпаясь, но чувствуя напряженность отца, поворачивается на его коленях и засыпает еще крепче. Хорошо быть двухлетним беззаботным человечком. Лука сверяется с графиком матчей и посылает Ивану смску «Поздравляю, брат! Мой костюм против твоего костюма, мое кун-фу против твоего. Завтра вечером жду у нас»…

***

      Иван переступает порог квартиры, растерянно оглядываясь с видом бродячего кота, которого приманили в дом колбасой. Лука обнимает его за талию, уткнувшись носом в ключицу, а Иван крепко обхватывает его левой рукой за плечи и пальцами правой зарывается в волосы. Они стоят неподвижно с полминуты, пока Луку не накрывает дежавю, что именно так они обнимались за спинами товарищей в Лужниках.       — Пицца? Секс? Кино? Спарринг? Только не уходи, пожалуйста, — просит Лука, обводя пальцами похудевшее лицо. Год с лишним назад Иван метафорически и буквально носил его на руках после позорного Класико, которое было жирным штрихом в осенней депрессии Луки. Кто бы тогда мог подумать, что черная полоса вирусом перепрыгнет с одного из них на другого. В прямом смысле Лука эти 78 кило на ручки не поднимет, но…       Он берет Ивана за руку и тянет в ванную, тоже раздеваясь на ходу, чтобы встать под душ вместе с ним. Иван подставляет лицо теплым водяным струям, с силой проводя по нему ладонями, стирая усталость, и понемногу на его губах расцветает не такая широкая, как на сцене, зато искренняя улыбка, с которой он поедает Луку взглядом. На густых ресницах дрожат блестящие капельки.       — Ты что… соскучился по всем нашим душевым в раздевалках… где мы зажимали рот то себе, то друг дружке? — спрашивает Иван в перерывах между жадными поцелуями с привкусом водопроводной воды, его настроение вроде бы поднимается во всех смыслах, когда он прижимает Луку к стене, оставляя первый засос над родимым пятном. — Здесь хотя бы звукоизоляция хорошая.       — Не торопись, давай я тебе спину потру, — подмигивает Лука, беря флакон геля и ребристую мягкую губку. — Правда что: сколько душевых мы с тобой пометили в разных частях света… по всей Европе, в Северной и Южной Америке, даже в Азии.       На вопросы особо любознательных товарищей «а кто у вас сверху?» Иван обычно отвечает «мы бросаем монетку, как на поле», а Лука неизобретательно показывает фак.       — Но вот в Австралию нас не заносило… и в Африку тоже, потому что Хорватия не прошла на ЧМ-2010, — Иван потягивается с полузакрытыми глазами, пока губка проходится по его нешироким сильным плечам. Густая сиреневая пена с легким ароматом лаванды ручейками стекает по напряженным лопаткам и вдоль позвоночника к ложбинке между белыми упругими ягодицами. Лука прослеживает ее путь пальцами свободной руки, заставляя Ивана прогнуться в пояснице и издать звук, напоминающий мурлыканье.       — И душевая в Антарктиде тоже нам не светит, — педантично уточняет Лука, опуская шапочку пены ему на кончик носа и рисуя сиреневые усы до высоких выступающих скул. Мышцы под руками Луки потихоньку расслабляются, а соски Ивана прощупываются сквозь губку твердыми пуговками, он глухо стонет, когда Лука с нажимом проводит по ним несколько раз и ведет пенную дорожку до выбритого лобка. — Сядь, Кот Нуар… ох, нет… не надо минета, просто сядь.       Он устраивается на бедрах севшего у стены Ивана, обхватывая его руками и ногами. Какое-то время они просто обнимаются под мелкими брызгами из душа, наслаждаясь контактом кожей к коже. Подстриженная борода Ивана покалывает подбородок Луки.       — Вечно ты не забываешь побриться везде, кроме лица, — закатывает глаза Лука. — Но когда она у тебя вырастает подлиннее и кудрявится, мне хотя бы нравится греть в этих зарослях руки холодными вечерами на сборах.       — Я отращиваю, где не надо, а ты отстригаешь, где не надо, — Иван наматывает на палец прядь его волос, с преувеличенной строгостью рассматривая длину. — Я всерьез думаю заказать твоего барбера Мигеля киллеру…       Лука выдавливает на губку новую порцию геля и начинает скользить мыльной ребристой поверхностью по их соприкасающимся членам, то охватывая плотно, то ослабляя давление.       — Это что-то новенькое… где ты такого набрался? — охает Иван, подаваясь бедрами навстречу ладони Луки и до боли сжимая его тело в горячих скользких объятиях.       — Где-то у Кинга… — Лука не может вспомнить название книжки, потому что сложно думать, когда его самого прошивает разрядом удовольствия от каждого движения шероховатого материала по члену, а в рот проникает иванов язык…

***

      — Аааа! Господи! Блять, что это? — кричит Иван.       — Хорошо, что мы выбирали жилье со звукоизоляцией, ты верно подметил, — злодейски хохочет Лука.       Иван, грохнувшийся с кровати, сидит в круге света от ночника, испуганно выставив перед собой подушку, как щит. Лука попросил его, разморенного после долгого секса и горячего душа залезть в постель, не включая свет.       С постели на Ивана взирает полуметровый золотой муравей.       — Не двигайтесь оба, пожалуйста, — говорит Лука, делая фото на память.       — Я тебя убью! Вот зачем ты меня позвал? Вот зачем ты его купил? — Иван сердито спихивает скульптуру под кровать и колотит ее гордого владельца подушкой. — То шорты с Манджо сдираешь посреди матча, то подсунешь Деяну и Шиме ментоловую пасту вместо смазки, теперь эта тварь… А еще считается, что ты нелюдимый суровый тип.       — Просто рожа у меня такая. А тебя с твоей непрошибаемой улыбкой считают абсолютным оптимистом и экстравертом, — взлохмаченный Лука ловко накидывает на Ивана плед и валит свою добычу на постель, потом хватает вторую подушку и начинает отбиваться.       — Ты с 2007-го знаешь, что я ненавижу насекомых, ебаный приколист!..       Во втором часу ночи они, напоследок вспомнив о пицце, валяются поперек кровати, которая засыпана белым крошевом подушечного наполнителя, как хлопьями снега.       — Завтра мы будем виноватыми возвращаться по домам, — философским тоном подытоживает Лука. — Как всегда.       — Ага. Ну, еще я вернусь к тренировкам, которые нужны мне теперь больше для того, чтобы не потерять форму до трансферного окна, к идеальным инста-фоткам и улыбкам в тридцать два зуба… Потому что я всегда могу вернуться к тебе.       — Неплохо отсиживаться вместе, без масок, и снова бросаться в большой мир, — зевает Лука. — Да, насчет моей резинки, которую ты надевал на запястье. Тебе идет, но я не уверен, что стоило так палиться…       — Это не твоя резинка, это кожаные браслеты, — смеется Иван. — Хмм, я вижу разочарование на твоем лице… но я специально купил похожие.       — У меня от этого и вообще от твоего вида было тягостное ощущение, что ты передаешь сигнал SOS. Ты бы позвал меня, если бы я не позвал первым?       — Есть какое-то изречение, что делить радость нетрудно со многими, а вот утешения ищут с одним, — сонно бормочет Иван, прижавшись поближе и вытаскивая из его волос крошки. — Кстати, в Антарктиде нет футбольных раздевалок с душевыми, но есть туризм… если у тебя челлендж потрахаться на каждом континенте, мой капитан, то составляй планы на пенсию…       — Не забыть бы мне утром погрузить в машину муравья, а то старею уже, плоховато с памятью…       — Я тебе забуду.