Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

«Прочитай и выучи наизусть: тьма имеет предел, и любая грусть преодолима, если построить мост; боль исчерпаема, горе имеет дно, если осмелиться встать в полный рост, дотянуться до счастья, ибо оно досягаемо, и рецепт его крайне прост. Запиши и бумагу затем сожги: люди - концентрические круги, у всех одинакова сердцевина. Память - вбитый в темя дюймовый гвоздь, научись прощать, он выйдет наполовину. Обиды и скорбь созревают в тугую гроздь, выжми до капли, получишь терпкие вина». К. Желудова, "Памятка"       Выходя в подтрибунку Рамон Санчес Писхуан, Иван бросает задумчивый взгляд на глухую перегородку, которая отделяет его команду (да, вновь его команду, пусть теперь он и не капитан) от игроков Реала. В последний раз они с Лукой встречались на этом стадионе весной 2014-го. В тот день Иван взялся выстукивать по перегородке азбукой Морзе (спасибо сестрёнке, которая в детстве играла в «Таинственный остров») всякую похабень на хорватском под ржание одноклубников. Лука отвечал ему, впереди был отличный победный матч без разгрома противника, и та ночь, когда они придумали самое справедливое на свете правило «проигравший — сверху» и соблюдали его шесть лет, впереди были очередные сборы, ЧМ-2014, и, казалось, вся жизнь…       Иван представляет Луку по ту сторону, сосредоточенно поправляющего резинку на волосах, словно она — его главное оружие. Наверняка раздает советы товарищам: этот мелкий фюрер с юных лет ведет себя как капитан, даже там, где ни разу не капитан. Пальцы сами тянутся к стенке, сложенные для стука, но останавливаются. Преграда между ними — не лист пластика, она намного толще…       Иван и Лука до сих пор не разговаривали после 21-го сентября. Как там звучит гадание на ромашке? «Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт?»       Команды выходят на поле, теперь до чёрт знает каких безковидных времен не будет массовых рукопожатий, но ноги сами несут Ивана в центральный круг, а улыбающийся Лука идет к нему.       — Здравствуй, братко.       — Привет… — вечернее солнце мягко касается лица, непривычно заросшая щека Луки — тоже, тёплые ладони скользят по спине. Словно ничего не случилось. Иван крепко, быстро обнимает его, и они отступают назад, неторопливо, в последнюю очередь разжимая вытянутые руки, спиной вперёд, так дуэлянты перед выстрелом отсчитывали шаг за шагом. Команды разминаются напоследок и направляются на свои половины поля. Лука идет чётко навстречу Ивану и опять перехватывает его руку обеими руками. Они вдвоём прокручиваются на месте, как в танце, и расходятся, продолжая оборачиваться.       «Похоже, убийство блудного dokapetana отменяется», — Иван облегчённо машет Луке вслед.       Как в старые добрые времена, они азартно пасут друг друга на поле, удачно оказавшись в расстановке 4-3-3 с обеих сторон. Дышат один другому в затылок так часто, что успевают прикасаться, перебрасываться словами. Во втором тайме Иван с мячом то и дело слышит за спиной дыхание, которое не спутает ни с чьим на свете, но Лука, вообще-то способный с полушага перейти в бешеный спринт, ни разу не пытается отбирать у него по-настоящему. Ивана уже начинают раздражать эти поддавки для слабака, и тут мяч уходит к Фернандо Режесу… а Лука грубо сбивает того на газон. Яростно улыбается, встречая жёлтую.       Иван иронично салютует ему. «Уж не представлял ли ты меня на его месте?» Ивана отправляют бить штрафной, и именно напротив него снова встаёт невысокая фигура в чёрном, словно бросая вызов или изображая мишень…       После выигрыша Реала Лука улетучивается, не поговорив с ним, не предлагая встречу, чтобы традиционно отметить игру. Иван перебирает фото для поста в инстаграме, и, с каким-то чувством детской вредности, отрезает Луку с выбранной фотографии, где они бежали рядом.       Через час он видит пост Луки, в котором другая их общая фотография с матча. Там отрезана половинка с Иваном.

***

      Декабрь тянется в обоюдном молчании и семейных хлопотах. Наконец Ивану на глаза попадаются фото очередных страстных объятий некоего мелкого наглеца с одноклубниками, и он бронирует номер в севильской гостинице, послав Луке смску.       Самая долгая ночь самого паршивого года вступает в свои права. До сочельника — три дня, по центру просторного номера стоит пышная искусственная ель, мигая гирляндой. Иван крутит против часовой стрелки красивый красно-белый шарик в клеточку, рассматривая свое отражение в нём. Лиц становится два.       — Соскучился? — Лука тихо подходит сзади, кончик носа у него розовый после холодной улицы. Легонько поддевает игрушку в виде золотистой лисы, свернувшейся в клубочек.       — Ага. Сколько можно дуться и дрочить на твой светлый образ на фотках…       — Тогда почему ты сделал всё возможное, чтобы нам дрочить и скучать? Сборная… она соединила нас. Иво, ну какого хрена?       Иван тянется обнять его, но Лука отстраняется.       — Я… ну ты же всё знаешь, мы поговорили тогда, в сентябре, — нет чтобы им сейчас раздевать друг дружку… — Давай не будем терять время и просто потрахаемся?       — Я знаю, что Адара болеет, что тебе давили на совесть всем кланом Маури, что ты устал… и я не верю, что этого было достаточно. После твоих слов, что будешь играть до самого Евро! — Лука мерит шагами комнату. — Я читаю свежее интервью, где ты в очередной раз признаёшься мне и Огненным в любви, а потом я смотрю на список сборников, и, кхм… в нём кого-то недостаёт. В нём чёрная дыра.       — Как бы тебе объяснить… все те причины — правда. Но не вся. Я не хотел так больше.       — «Так» — это как? Если ты… ко мне остыл, можно было обговорить это, остаться друзьями и играть вместе дальше! — Лука опирается о подоконник и прислоняется вспыхнувшим лицом к стеклу.       — Не остыл… — Иван собирается с духом для откровенности, которая может добить отношения. Что ж, в зимнее солнцестояние полагается очистить себя ото всего. — Можешь считать меня эгоистом и будешь прав, но я не смог осуществить свои мечты в Хорватии. Я так и не стал, не ощутил себя её частью до конца.       — Ты часто молчал на гимне… — неожиданно припоминает Лука.       — Угу. Помнишь гадкого утёнка? Как он радостно воссоединился с лебедями. Вот и я тринадцать лет назад бросился играть за родину, на которой и недели не прожил. Зов крови, стаи и всё такое. Но… мне казалось, что я недополучаю признания, потому что… — он осекается.       Лука ошеломлённо смотрит на него, прикусив губу, в его глазах — понимание невысказанного. Он медленно продолжает за Иваном:       — Потому что главной надеждой Славена, Нико и Дарио стал я, верно? Сначала я увёл у тебя десятку… помню, они так долго решали, мне или тебе её отдать. Потом — капитанскую повязку, и ты уже тогда, после Евро, чуть не ушёл.       — Ну ладно… — Иван бросается в омут с головой, внутри всё кипит. — Да, я с юности хотел быть лучшим. А для старших и для болельщиков лучшим стал ты, во всех топах. Заслуженно. Главным любимцем Хорватии. Я эгоист, но лучше я честно проговорю, что мне было горько быть твоей тенью, чем продолжу врать и притворяться, что это не так.       — Я не знал, что тебе настолько прищемило… — сквозь зубы говорит Лука.       — Прости. Это глупая ревность, но я не мог просто взять и перестать чувствовать. Да вся сборная — Манджо, Суба, Перишич — они оказались в тени твоей популярности после мундиаля.       Лука летящим движением хищника оказывается рядом:       — А вот это всё… «я горжусь наградами Модрича, как своими, мы всё делали вместе» и так далее?.. Потому что тебе было обидно, что они не твои? Твоя любовь была завистью, примазыванием?       В оглушительной вспышке ярости (хрен знает, на кого из них больше) Иван размахивается кулаком. Пальцы Луки перехватывают запястье железной хваткой.       — Тебе вообще когда-то был нужен я? Или только я в сборной? А? — Иван толкает его в грудь свободной рукой, и Лука, внезапно потеряв равновесие, валится на ёлку навзничь, увлекая его за собой.       Иван лежит на нём, Лука лежит на поверженной ёлке, кряхтит и явно не собирается его отпускать. Петля наэлектризованной мишуры магнитится, окутывает их шеи.       — Что ты за мудак, кэп…       — Что ты за истерич… — Лука не договаривает, заткнутый категоричным поцелуем. Лежать ему неудобно, но он обхватывает Ивана ногами, задирает на нем футболку, жадно гладит всё тело, вжимается, стискивая до боли. Иван покрывает его лицо и подставленную шею поцелуями, уткнувшись в любимые волосы. В глаза лезут еловые ветки, в рот — оборванная мишура, запах искусственной хвои смешивается с запахом Луки. Это безумие, ну и плевать… Животом Иван чувствует его стояк, рук не хватает, одежды слишком много, потому что хочется всего и сразу, взять и не отпускать.       — Ясный ответ… на твой вопрос? — стонет Лука Ивану в рот, глаза у него дикие и помутившиеся. Он елозит под Иваном, расстегивая ширинку, но вдруг раздается хруст, и стон становится болезненным…

***

      — …что могло быть тупее, чем попытка поебаться на ёлке? — хмуро произносит Иван, со всей осторожностью вытаскивая из окровавленной модричевской спины осколок ёлочной игрушки. В аптечке, слава Богу, нашёлся пинцет.       — Только то, из-за чего мы на неё свалились… блять… — Лука кривится от боли и нервно смеётся. — А представь, нас бы шарахнуло током в разгар секса? Гирлянда же!       — Гарантированная премия Дарвина.       — Но хорошо, что ты мне это всё высказал… Я понимаю. Сам всегда хотел быть лучшим и никак иначе. Не столько ради доминирования над кем-то, сколько ради себя. Ты же знаешь, футбол мне непросто дался. Это моя жизнь.       — Да уж, я знаю о твоём детстве. Мышка ты моя летучая на турнике… Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Ты не мог играть хуже, я не смог играть лучше, — Иван вытаскивает из ранки под левой лопаткой, напротив сердца, последний осколок. Кажется, под Лукой треснул тот самый клетчатый шарик. Теперь — аккуратно обмазать всё это бетадином. — И… Лука… я искренне радовался за твой Золотой Мяч.       — Правда? — в дрогнувшем голосе Луки звучит сомнение пополам с надеждой.       — Правда. Поэтому меня и плющило годами, — слова льются потоком, лишь сейчас Иван осознаёт для себя всё, целиком. — Я разрывался между чувствами к тебе и своей уязвлённой гордостью.       — Мда… я мог бы быть и повнимательнее… пораньше.       — Если бы была только гордость, всё было бы легко и просто, понимаешь? Обычное соперничество. А ещё был ты. И есть. И будешь.       Лука как-то сдавленно выдыхает.       — Очень больно? — Иван сочувственно целует его в затылок. — Играть тебя вряд ли выпустят, можно ещё лишнюю таблетку обезболивающего.       — Не надо, всё в порядке. Теперь — да…       — Надень мою футболку, у меня в машине валяется подарочная клубная, вернусь домой в ней. И завтра к доктору, лады? Думаю, пару порезов надо зашить.       Лука поворачивается и внимательно смотрит на него с благодарной полуулыбкой:       — Слушаюсь, медсестричка.       Пока Лука в ванной, Иван прибирает аптечку, пострадавшую футболку и ёлочный бардак — из всех небьющихся украшений разбился только один шарик. Лисичка и прозрачнокрылая сова, которые висели по обе стороны от него, целёхоньки. Многострадальная ёлка, потерявшая несколько веток, стоит прислонённая к стене и продолжает мерцать неубиваемой гирляндой. Иван гасит свет, и в номере становится по-домашнему уютно.       — Мы всегда предпочитали упасть и потрахаться, вместо того, чтобы поговорить по-нормальному, — Лука устало вздыхает, ложась на бок. Иван вытягивается рядом, лицом к лицу. — А секс — это круто, но вовсе не панацея от обид.       — Ага. Ну… я вообще не думал, что решусь это сказать. Сборная больше нас не соединяет и не разделяет. У меня есть футбол. И у меня есть ты.       — Я принимаю это, — шёпот Луки тих и серьёзен. — Просто мы.       — А всё же мы после матча не соблюли наш ритуал, — Иван находит его руку и переплетает пальцы. — Севилья проиграла, так что мой черёд быть сверху. Попозже, когда ты не станешь истекать кровью.       — Лежать и получать удовольствие? Я только «за». А сейчас просто поспим, как суслики. Зимой — самое время… — расслабленно улыбается Лука. Его палец выстукивает «volim te» по бьющейся жилке на запястье засыпающего Ивана.