Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

      Душно. Тяжелое, жаркое, мохнатое затыкает нос и рот, давит, душит, острые когти больно царапают лицо…       — K'aemn'h kh'rn k'aemn'h kh'r kaemn'h kh'nnnu… — шепчет тьма под веками. Голос одновременно знакомый и незнакомый…       — Мяяяяу!       Даниел возвращает себе способность соображать раньше, чем открывает глаза, и с матюками спихивает откормленную тушку Винни (кого же еще? Мамме не такой наглый) со своей головы. Белый кот в темной комнате сверкает глазами-блюдечками и шипит.       — Винни… поганец… — зевает Даниел, отплевывается от шерсти и чешет пушистый вздыбленный загривок, — до утра даже не проси жрать после целой миски. Что расшипелся? Тут все свои… Домо, чего не спишь?       Темнота в дверном проеме шевелится и говорит голосом Домагоя:       — Да я так… услышал что-то во сне.       — Пойдем, посидим снаружи? Не хочу терять время рядом с тобой на сон. Послезавтра Антония вернется.       Над балконом квартиры Субашичей яркие звезды, внизу огни улиц Монако. Позади Евро-2016 и превращение слова «друг» в слово «любовник».       — Жаль, что они осушают море насыпями, — неожиданно говорит Домагой, растянувшись в соседнем с Даниелом шезлонге. — Его не видно из твоего жилья. А так здание было бы у самого берега.       — Ну где еще Монако взять территории, — пожимает плечами Даниел, — не в Антарктиде же им колонию основывать… — он безмятежно присматривается к вечному рисунку на небе: — Гляди, Домо, там Персей, да?       — Ага. И Андромеда рядом. А вон там — Кит.       — Эту парочку из мифов я помню, а интересно, в честь чего созвездие назвали Китом?       — Вроде это то самое морское чудовище, которому собирались пожертвовать Андромеду, когда приковали ее к скале, — Домагой лукаво улыбается в тенях неизвестно чему.       — Ого… а на рисунках там такие монстры, что Лавкрафт нервно курит в сторонке, в жизни не подумаешь, что кит, — вспоминает Даниел картинки. — Я в детстве думал… когда Персей появился с отрубленной головой Медузы в руках, на которой шевелились змеи, девушка, небось, приняла его самого за чудовище вместо защитника?       — Мифоанализ — не для моих мозгов. Слушай, может сгоняем на пляж? Сейчас, вдвоем? — оживленно предлагает Домагой, сплетая запутанные фигуры из их пальцев.       — Я неделю оттуда не вылезал в отпуске с семьей, извини, море уже заебало… я хочу только не выпускать тебя из постели, ты и так вечером уедешь, — Даниел склоняется и целует его запястье.       Глаза Винни и Мамме подозрительно светятся из-под шатающегося шезлонга.

***

      — Джеронимооо! — орет Домагой, с разбегу прыгая в волны прибоя на пляже Риеки.       — Перебудишь весь город, петух горластый! — Даниел размашистыми гребками догоняет его. Как он позволил Домо выманить себя ночью из гостиницы, и что с ними сделает Чачич, лучше не задумываться, старик и так не в духе после слухов, что еще один фейл — и Огненные получат нового тренера. Осенний прилив прохладен, в паре шагов от «замерзнуть».       — Я сделал это, я вытащил тебя ночью на пляж, трус несчастный, — булькает облепленный длинными волосами Домагой, звонко целуя его в ухо и получая шлепок.       — Я просто не очень люблю купаться в море, ни днем, ни ночью… давай наперегонки обратно? — объяснять, почему ты почти всю жизнь провел в приморских городах, но над глубиной тебя мучает иррациональная тревога, совсем неохота. Даниел гребет к берегу, чтобы побыстрее ощутить под ногами твердую поверхность и теплого Домо, которого не надо вылавливать…       — Домо? Ты где? — удивленно окликает он на полпути.       Черные волны тяжко, медленно, словно состоят из смолы, а не соленой воды, перекатываются к прибрежным скалам и дробят лунный свет. Даниел озирается с недоумением, которое перетекает в страх…       — Эй! — Домагой весело машет, выступая из тени.       — Ты телепортируешься, что ли? У ворот бы был таким шустрым… — Даниел, натянув одежду, садится рядом с ним на расстеленное полотенце и прислоняется к большому камню.       Оба замирают ненадолго, наслаждаясь уединением. Сейчас бы совсем не звездами любоваться, и резинки со смазкой есть в сумке, но Даниела почему-то клонит в сон от соприкосновения с родным плечом. Тени уходящих в море скал тянутся в лунном свете, движутся, приближаются полукругом. Обступают. Даниел хочет воскликнуть «Домо, ты видишь?!», но губы не слушаются, тело рядом почему-то холодное, как ночные волны, а его самого прижимают к камню невидимые путы. За крадущимися тенями, на краю зрения, восстает из воды нечто выше скал, выше звезд, и Даниел знает, что если взглянет на него, то… то…       «The coldest blood runs through my veins, you know my name…» — орет телефон голосом Криса Корнелла, разрывая ночь. Песня из любимой бондианы Хрвое, поставленная на рингтон, спасительно пробуждает Даниела, и он, нелепо взмахнув руками-ногами, плюхается боком на песок.       — Ты так сладко задрых, я не хотел тебя будить, — смеется Домо над ним, пока Даниел отвечает на звонок от Ливы (юный падаван предупреждает, что их отсутствие пока не засекли, но скоро вострубят рога…). Мир вокруг обычен и неподвижен… неподвижен, кроме вечно живой Адриатики.

***

      Под ногами бегущего Даниела — черный холодный песок. Днем пляжи Задара согревающе золотятся под солнцем, но под безлунным ночным небом босые ступни уходят в сырое и темное. Не вернись он на родину — спал бы сейчас в своей квартире в Монако, в безопасных километрах от моря, у которого отвоевывают акр за акром насыпными территориями. Но возвращаться пришлось.       Не вернись он на родину — не превратилась бы полуночная пробежка, в которой он убегал от мыслей о конце карьеры — в убегание от вышедших из моря безмолвных темных фигур. Холодный ужас щупальцами тянется за ним, оплетает ноги, кажется, так убегали от назгулов толкиновские хоббиты, у которых подкашивались ноги от сверхъестественного страха.       Он, задыхаясь, вбегает в спасительную щель каньона, надеясь запутать преследователей. Известняковые глыбы, которых он никогда тут не видел, громоздятся спиральным лабиринтом, вырастают на пути, и среди них вырастает фигура в капюшоне, из-под которого выбиваются светлые волосы…       …Тело распластано выброшенной из моря медузой, а глаза колют яркие иголочки… ах да, это звезды. Даниел поворачивает непослушную шею, видя, что лежит в чем мать родила, привязанный к отполированному камню правильной формы… алтарю неведомого божества? Алтарь маслянисто-черен, выделяется даже в ночи куском абсолютно черного вещества, которое поглощает звездный свет. Волны плещутся у самого основания. Запах морской соли, гнилых водорослей, разложившейся рыбы шибает в нос. Силуэты жрецов обступают плотно, ритмично шепча на чуждом шипящем языке, в котором повторяется «йааа». Даниел открывает рот, но ругань и мольбы беззвучны. В головах у него стоит тот самый человек (человек ли?) со светлыми прядями, занося гладко обработанный каменный нож. На пике замаха капюшон падает с его лица…       — Дани, Дани… все в порядке? — ворчит сонный Домо.       Даниел, разбуженный собственным воплем, выпутывается из мокрых от пота простыней, сердце колотится, словно он пропустил решающий пенальти. За окном задарского домика шепчет ночное море.       — Так, херня приснилась… — обнимает он теплого, расслабленного, безопасного Домо и пытается заснуть обратно, но тот вылезает из объятий.       — Я пойду отолью, спи, — чмокает в выбритый висок.       …Домагой долго стоит у зеркала в ванной, потирая шею с обеих сторон. Палец сам собой рисует спираль противосолонь на запотевшем стекле, в котором мутно отражается обыденно-веселая рожа Домагоя. Он протирает зеркало, вместе с испариной стирая улыбку и мучительно всматривается внутрь. Ищет выход для себя, него… обоих, но нет ни зеркального щита, ни головы Медузы у глубоководного отродья, ни сил пойти против отца. Кожа у корней волос под ушами идет морщинками, раздвигается, обнажая тонкие жаберные щели. Снаружи — тот, кто проснулся и ожидает, ожидает от детей жертву… Совсем рядом, в спальне — тот, ради кого стоило бы найти и силы, и щит...       Рассвет заглядывает в незашторенные окна, кинематографически яркий, алый, красивый. Даниел, досмотрев утренние сны и послав нахуй все кошмары, выходит на крыльцо с охраняющими по бокам Винни и Мамме, сладко потягивается. Его главного защитника где-то черти носят. Даниел идет босиком вдоль берега, видя на сыром, нанесенном приливом песке четкие отпечатки чужих крупных ступней. Возле зева каньона следы резко сворачивают в красноватое под рассветными облаками море.       — Осторожней, Дани, там дальше медуз навыбрасывало ночью. Где-то киты на берег выбрасываются, а у вас в Задаре вот это…       Даниел вздрагивает. Позади стоит Домагой в мокрой одежде, глупо и счастливо улыбаясь до ушей. Руки он держит за спиной.       — Смотри, какую ракушку нашел, — протягивает он в левой маленькую перламутровую спираль. Подходит вплотную и прижимается соленым лбом к лицу Даниела.       За скалами оползают в воду бесформенные, полупрозрачные, искромсанные куски, напоминающие гигантские щупальца.       Правой рукой Домагой незаметно бросает в волны черный обсидиановый нож, выпачканный слизью.