Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

Ничего не останется от нас, Нам останемся, может быть, только мы, И крылатое бьется пламя между нами, Как любовь во время зимы. «Мельница»       Седьмого января столбик термометра стремится вниз, робкие снежинки над Мадридом превращаются в сплошную пелену, авиарейсы задерживаются, а жители спешат на редкое развлечение — кататься на санках и лепить снеговиков.       Лука стоит под пышными падубами в парке Каса-де-Кампо, смахивая с экрана смартфона постоянно валящий снег. Отправляет матери поздравление с православным Рождеством и перечитывает «Скоро буду» от другого абонента. Только бы не пробки…       — Извините, как пройти к зоопарку? Я слышал, там есть воробьиные сычи? — хрипловато спрашивают сзади по-хорватски.       На Иване зелёная куртка с меховым капюшоном, над маской (обычной медицинской, без клубной эмблемы, как и у самого Луки) радостно поблёскивают глаза. Лука молча обнимает его — большого, мягкого, свежо пахнущего снегом. Неспешно и сладко, в надежде, что острые углы и ранящие осколки его собственной слепоты и ивановой гордыни они решили оставить там же, где остались их общая сборная и разбитый при драке-сексе ёлочный шарик — в прошлом.       — Не снимай маску, — предупреждает Иван, кивнув на группу, которая с воплями катится мимо на лыжах. — Все заняты балдежом, но всё-таки… лица у нас приметные. Особенно твой клюв.       — Хоть какая-то польза от ковида — можно замаскированными встречаться на людях.       Иван рассматривает его так, словно видит впервые — смущённо, изучающе.       — Я слышал, в Севилье… у тебя… — не выдерживает его молчания Лука, с трудом напомнив себе, что теперь «у Ивана» — это Севилья, — только дождь, снежная буря растаяла по пути?       — Ага, ледяной ливень. Вода у нас с тобой в разных агрегатных состояниях, но одинаково обезумела… Значит, романтическое свидание? С чего начнём?       — Давай тоже что-нибудь слепим для начала?..       — В Швейцарии сугробы даже в долинах лежат по многу недель, — вспоминает Иван, забавно смаргивая с длинных ресниц снежинки, — настоящая зима — это главное, по чему я скучаю в Испании. Чтобы природа совершала полный круг, чтобы щёки и нос щипало, на окнах намораживались узоры…       — И в горах Велебит сейчас морозы почище здешних, — говорит Лука, катая большой ком сыроватого (но уж какой подвезла небесная канцелярия) снега. Они не видят лиц друг друга, лишь внимательно ловят взгляды и оттенки интонаций. Двое обыкновенных мужчин в масках дурачатся со снеговиком, что здесь особенного?       — А ты правда ходил с дедом охотиться, или это сочиняют фанаты?       — Я чаще фотографировался с ружьём. Раздувался от гордости… Но один раз он брал меня с собой охотиться на куропаток, — Лука прилаживает на снеговика голову.       Иван высоко подпрыгивает вокруг падуба, стараясь дотянуться до красных ягод на далёких ветках.       — Такого мелкого? Поди, жалко птичек было?       — Вот поэтому больше и не брал, чтобы я не оглашал лес рёвом, от которого все медведи проснутся, — Лука улыбается прошлому — через столько лет его кровавое продолжение уже не причиняет боль, только тихую печаль. Лука улыбается настоящему, в котором футбольные навыки помогают Ивану допрыгнуть, но вместе с гроздью ягод он обрушивает на себя шапку снега.       — Не пора ли сходить за кофе? — отфыркивается он.       — У меня есть кое-что получше, — Лука достаёт маленький термос и отливает Ивану в крышку-стаканчик.       — Мм, с имбирём и… лавандой? — Иван дегустирует глинтвейн маленькими глотками. Пар вьётся между их лицами. — Вот уж не думал, что ты запомнил тот рецепт в Барселоне…       Пара веток становятся основой для рук снеговика, ягоды рисуют алый рот и глаза.       — А нос? — Лука критически осматривает творение. — Я не взял морковь…       — Теперь я подстрахую, — Иван, стоя на коленях, ровняет бока снеговику. — Достань у меня в левом кармане.       Лука запускает руку в его глубокий карман, вытаскивает целых две морковки и не может отказать себе в удовольствии пощупать ниже, где уже не морковка. Ту, что поменьше, Иван втыкает на место носа, а вторую…       — Ну ты даёшь!       — А что, — Иван лукаво играет бровями, — мы взрослые мужики, у нас недетский снеговик. Детского будешь с семьёй лепить, — нотки ревности проскальзывают в голосе.       Лука отходит до туалетной кабинки, а обратно крадётся почти ползком, чтобы без предупреждений залепить снежком в зелёный капюшон. Иван с матом подскакивает, чуть не своротив снеговика, проворно прячется за деревом и начинает ответный обстрел.       По итогам столкновения между швейцарской горной пехотой и отрядом хорватских партизан стороны лежат в сугробе, взявшись за руки, и смотрят в небо, с которого вертикально, в безветрии, опускаются на лица мягкие хлопья. Темнота зимнего дня превращается в вечернюю.       — Я когда-нибудь говорил тебе, что у тебя глаза удобно расположены? — спрашивает Иван, когда они встают и отряхиваются. Природа стирает отпечатки их тел с обновляющегося чистого листа снежного покрова.       — Это как?       — На уровне моих губ… — Иван легонько целует его веки сквозь промокшую маску, которая пахнет знакомым дыханием.       — Давай, я отвезу тебя в аэропорт? — предлагает Лука. Что угодно, лишь бы продлить эту встречу. — И в машине маски можно будет снять…

***

      «Ауди» Модрича ползёт в пробке на метр в минуту. По одну сторону гудит снегоуборочная техника, по другую кто-то надрывно сигналит, возможно, колотясь головой о руль. Дворники счищают с лобового стекла снег, чтобы дать место новому слою, остальные окна непроницаемо залеплены. Обогреватель жарит, верхняя одежда отправилась на заднее сиденье.       — Мы, считай, под снежной лавиной похоронены, — ворчит Лука, копаясь в смартфоне.       Иван тоже отписывается всем смсками и, нерешительно покусав губу, просит:       — Сними рубашку?       — Боже, только не секс в пробке! — машет на него Лука.       — В пробке? Да ты затейник, я предпочитаю по старинке в презервативе, — отшучивается Иван. — Но я не это хотел… короче, снимай, никто не увидит. Давай, я пересяду за руль. Всё равно мы встали окончательно.       Лука отстёгивает ремень безопасности, меняется с Иваном местами и расстёгивает клетчатую рубашку.       — Ну что ты там не видел?       — Это… — Иван заставляет его повернуться и осторожно гладит ладонью освещённую неяркой лампочкой спину. От порезов остались тонкие розовые шрамы, которые скоро полностью рассосутся. За много лет они с Лукой оставляли на телах друг друга чёрт знает что, но эти расходящиеся следы выглядят трогательно, словно от срезанных крыльев.       — Скорее от прорезающихся, — задумчиво поправляет Лука, и Иван осознаёт, что последнюю мысль высказал вслух. — Я чувствую себя свободнее после нашего, кхм… объяснения в ту ночь, хотя тогда я психанул на тебя, как ни разу в жизни. Я многое обдумал благодаря твоему признанию.       Иван краснеет, вспоминая. Его ощущения больше напоминали болезненное облегчение после вправленного вывиха.       — Как бы ту позу назвали в Камасутре? «Схватка ягуаров в ветвях баньяна»?       — В ветвях ёлки! — взрывается смехом Лука и тут же серьёзнеет, всматривается с надеждой. — Мы ведь можем слепить что-то снова, Иво? Начать с чистого листа?       — Я всю карьеру наблюдаю романы между сокомандниками, ну, как и ты. Рано или поздно люди перестают играть вместе, и большинство легко находит новых любовников, — Иван глубоко вздыхает, сглатывает комок. — Раньше я задумывался, что останется от нас с тобой, когда у нас не будет общих сражений во имя Хорватии.       Лука пристально смотрит, нервно теребя цепочку крестика (будь он в рубашке — тянул бы ворот, как всегда):       — Мы?       Иван тянется к нему для первого в этом году поцелуя — настоящего, нежного, без борьбы, сомнений и злости.       — Я не буду делать вид, что в сборной без тебя всё заебись… — продолжает Лука, неохотно отлепляясь от его губ, — но ты мне дорог сам по себе, а не только как моя правая рука. Ты освободил меня, а смог ли освободиться сам?       — Ответ — «да»… на все твои вопросы… — Иван с улыбкой трогает бархатистую поверхность родимого пятна на его груди. — Настоящий далматинец, с пятнышком…       — В таком случае, не будем терять время в этом уютном заметённом гнёздышке? — Лука сползает вниз.       — Погоди! — протестует Иван, хотя ощущение расстёгиваемой молнии лишает его голос твёрдости, а члену — прибавляет. — А как же «только не секс в пробке»?       — Раздел, трогал, целовал, сам напросился… сейчас я тебе покажу, как люблю тебя не в качестве части сборной.       — А штраф за снятые трусы в общественном месте, если полицейский заглянет?       — Я же так отсасываю, что члена не видно. И борода у меня теперь… стратегически загораживает, — важно объявляет Лука, приступая к делу.       Иван капитулирует и с блаженным выдохом откидывает голову назад, сжимая его горячее плечо. Скоро дом, тренировки, дела, но здесь и сейчас они вдвоём отрезаны от всего мира, который может подождать.