Dragonrend

В этот день не будет ни пиров, ни состязаний, где мужчины мерялись бы силой и смекалкой, борясь друг с другом на потеху шумной толпе зевак. И подношений тоже не будет — по крайней мере, привычных: золота, серебра, самоцветов и клятв, приносимых публично, на глазах у всего двора, новому Верховному королю. Во всяком случае, не сегодня. Единственной уступкой, на которую пошли Седобородые ради этого случая, было усиление освещения. Вдоль стен большого зала горели канделябры, изгоняя темноту из всех углов; огонь яркими пальцами тянулся к потолку, едва затронутому тенью. Центральная жаровня пылала так, что все присутствующие вспотели, несмотря на уже набивший оскомину звериный холод, намертво въевшийся в каменную кладку. По цвету пламя было скорее золотым, чем жёлтым; оно полыхало с неиссякаемой мощью, не свойственной обычному огню. Драконий огонь было не задуть ветром. Его мог потушить разве что проливной дождь — да и то не сразу. Наверное, это большая честь — принять корону в свете и жаре волшебного пламени из древних и могучих рук Седобородых и ощутить на голове её тяжёлый металл. Балгруф стоял на одном колене во главе стола, будто бы склонившись в смиренной просьбе; обе его руки были сомкнуты на рукояти меча, словно он читал молитву. Остальные ярлы стояли поодаль, и отблески огня плясали на их сосредоточенных лицах. Какие-то из них выражали тихую гордость, другие — облегчение, третьи — недовольство. А кто-то так искусно скрывал свои эмоции, что они были совершенно нечитаемы — хотя я с лёгкостью могла их угадать. Одним из таких людей был Ульфрик. Генерал Туллий, приглашённый в качестве союзника и свидетеля законности церемонии, стоял в самом конце; вид у него был непроницаемый, но отнюдь не нетерпеливый. Всё-таки люди, наделённые властью, но не порабощённые ею, умеют чтить кое-какие вещи. По всему залу, в воздухе и в камнях раздавалось низкое пение Седобородых. Вернее, пел Арнгейр, а Борри, Эйнарт и Вульфгар тихо ему вторили, плавно переходя с одной протяжной ноты на другую так, словно им вообще не нужно было дышать. Мелодия была низкой — невероятно низкой, глубокой и насыщенной, и если ты слушал её с закрытыми глазами, то у тебя возникало странное чувство, будто ты тонешь в море чистого звука. Их голоса, казалось, оживляли здание: я ощущала, как под моей ладонью вибрирует стена. Они двигались как единое целое — четыре тёмно-серых фигуры в мантиях и капюшонах. Во главе процессии шёл Арнгейр; золотая корона в его руках мерцала, точно звезда. Зубчатую корону Балгруф надеть не мог: это бы стало ужасным оскорблением для его новых союзников-драконов — нацепить на себя кости и зубы их сородичей как символ власти и превосходства. Вместо неё Седобородые нашли корону, которую носил сам Тайбер Септим до его вознесения. Широкий обод королевской регалии был выполнен в форме драконов, в причудливом узоре переплетающихся между собой. Их воздетые вверх морды образовывали пять зубцов, а вместо глаз у них были рубины, сверкающие, словно кровь и огонь. Последний, центральный зубец, что возвышался над всеми остальными, когда Арнгейр водрузил корону на чело Балгруфа, представлял из себя голову с двумя лицами: драконьим и человеческим. Это была дань уважения природе Драконорождённых и способ Тайбера Септима напомнить своему народу, врагам и союзникам, кем он являлся. Балгруфу же такая легендарная вещь придаст легитимности и авторитета. Кроме того, она послужит ярким напоминанием о его связи со мной — и с моими дова. После того, как он короновал нового верховного правителя Скайрима, Арнгейр отступил назад. Точно по команде, голоса Седобородых смолкли, и в зале воцарилась тишина — острая, словно нож, и натянутая, как тетива лука. — Клянёшься ли ты править народом Скайрима в согласии с его законами и обычаями? — вопросил Арнгейр, глядя на преклонившего колено мужчину, как и все мы. — Клянусь и телом, и душой. — Глаза Балгруфа сияли столь же ярко, как и рубины на его одеждах, и в свете драконьего огня его пшеничные волосы приобрели насыщенный пламенный оттенок, практически сливаясь с короной. Голос его звучал уверенно и твёрдо. — Клянёшься ли ты, в меру своих возможностей, стремиться к тому, чтобы решения твои были справедливы и милосердны? — И душой, и телом клянусь. — Клянёшься ли ты делать всё от тебя зависящее, чтобы поддерживать божественный порядок и чтить пантеон Девяти? Сохранишь ли ты за жрецами в храмах и смотрителями дорожных святилищ все права и привилегии, что положены им по закону? — Всё это я клянусь исполнить. Всё, что я обещал сегодня перед лицом Богов и людей, я буду неукоснительно соблюдать. — Так встань же, Верховный король Скайрима. Тогда он поднялся — высокий, гордый, мрачный, — и мы преклонили перед ним колено — ярлы и я. Лишь Седобородые не склонили головы, ибо когда-то они были его учителями, и на них не распространялись ни законы государства, ни власть его правителей. Туллий тоже остался стоять. Я даже не заметила, что перестала дышать, пока воздух из моих лёгких не выбил вид Ульфрика, вставшего на ноги и подошедшего к Балгруфу. Он опустился на колено с плавной грацией: плечи расправлены, спины прямая. Некогда сам кандидат в короли, он присягал на верность давнему, но сильному сопернику. Всё ещё горд — даже сейчас, отметила я. И, пожалуй, всё ещё опасен. Но эта демонстрация покорности поможет укрепить лояльность других ярлов — в особенности тех, кто ранее поддерживал Буревестника. Приложив руку к рукояти меча Балгруфа, Ульфрик заговорил: — Я, Ульфрик, клянусь в следующем: что в жестокой сече буду я биться в первых рядах, плечом к плечу со своим господином и другом, и всегда явлюсь с оружием в руках на его призыв; и даже если боевой рог будет безмолвствовать, я не забуду великодушия своего Короля и, коли понадоблюсь, послужу ему мудрым советником. И хотя я скорее сложу голову, чем допущу, чтоб моему господину был причинён вред, — но если его всё же сразит отравленное жало иль про́клятый клинок, то с поля брани я не отступлю ни на шаг — напротив, я двинусь вперёд, в самую гущу вражеского войска, и буду сеять смерть, насколько хватит сил, пока не отомщу за защитника народа. И да пусть Девять покарают меня этим самым мечом, на который я опираюсь; пусть моё собственное лезвие обратится против меня, если я нарушу сию клятву. Но Боги ведь не покарали Ульфрика в тот первый раз, когда он предал своего короля. И другие ярлы тоже не бросились мстить за Торуга. Пока главы холдов один за другим выступали вперёд, чтобы принести Балгруфу аналогичную клятву, на меня уже не в первый раз накатила усталость — несмотря на разлившийся по залу вкус власти и все её атрибуты. Мне предстояло поклясться в верности последней — и это очень задевало мою драконью душу, которая ревела, что это он должен преклониться предо мной. Что они все должны. И это не могло не беспокоить; похоже, обретение статуса Тури сотворило со мной нечто непрошеное. Подавлять жажду власти в собственной крови становилось пугающе привычным занятием. А вдогонку ко мне неизменно возвращалась память о том, каково это — поддаться своей драконьей природе. Об этой окрыляющей сладости. И об ужасе, что приходил следом. Теперь ярл Элисиф опустилась на одно колено, дабы выразить свою преданность Королю. Внешне она казалась хрупкой; под светлой кожей резко проступали скулы. Из неё могла бы выйти славная королева, сумей она сбросить с себя сапог Туллия. Даже без моего вклада остальные ярлы видели изъяны в её правлении. Однако взгляд Балгруфа, когда он посмотрел на неё сверху вниз, был необычайно мягким, и в конце он даже подал ей руку, чтобы помочь подняться. Может быть, однажды, когда боль от потери трона утихнет… Я обвела их задумчивым взглядом, прежде чем посмотреть на других ярлов. Здесь, в этом зале, мы были союзниками — но доверия заслуживали далеко не все. «Надеюсь, Балгруф хорошо играет в политические игры, в отличие от меня». Все эти заговоры и козни испытывали моё терпение; попытки обыграть оппонентов очень меня утомляли, ведь я прекрасно знала, что могу просто открыть рот и решить проблему ту'умом. Конечно, это породило б множество других проблем — поэтому драконы в своё время переложили тяготы правления на своих жрецов. «Когда всё это кончится, ты будешь свободна», — утешала я себя. Когда всё кончится, придётся рисовать новые карты, ибо изменятся границы королевств. По крайней мере, на такой исход я уповала. Альтернативой был бы проигрыш в войне — и тогда мир захлестнули бы смерть и разруха в масштабах, сопоставимых разве что с миссией Ала по пожиранию этого самого мира. В своей безжалостности талморцы не уступали Богу Разрушения. Однако и я могла быть такой же. Такой же беспощадной. «В случае, если весть о тайной коронации Балгруфа распространится раньше, чем все фигуры займут свои места, нас ожидает катастрофа». Поэтому я ударила первой. К этому времени посольство Талмора уже должно было сгореть дотла. Но только не Эленвен. Она была нужна мне живой.

***

Алдуин прищурился и смерил Свафнира презрительным взглядом свысока, хотя они были одного роста. — Нет. — Его категоричный голос мог бы резать сталь. — Это ты вызвался быть мальчиком на побегушках у Гелебора, вот и тащи своё ведро… — Кувшин, — перебил его светловолосый. — Да какая разница. Что бы это ни было, я не собираюсь нести твоё бремя. Многострадально вздохнув, Свафнир убедился, что крышка кувшина плотно закупорена, и несколько раз обмотал его своим поясом. Так он соорудил импровизированную перевязь, которую затем перекинул через плечо. Сосуд оказался прижат к пояснице Свафнира, и, когда тот набросил на спину свой толстый плащ, всё это стало выглядеть как здоровенный горб. Одна его массивная рука сжимала стеклянный двуручник. Теперь, когда мужчина мог передвигаться самостоятельно, до сына Акатоша начало доходить, насколько же он огромен и крепко сложен. Это немного нервировало, ведь Алдуин уже привык на всех, кого встречал, смотреть сверху вниз. — Я просто подумал, что если Кувшин посвящённого будет у тебя, то я смогу идти первым, чтобы отбиваться от фалмеров, которых тут превеликое множество. Ал запихнул остатки сушёного мяса в грубый мешок, сделанный им из оленьей шкуры, и затянул горловину. — Ну, учитывая, в каком состоянии я тебя нашёл две недели назад, думаю, мы оба согласимся, что первым лучше идти мне. К этому моменту Фрейя, вероятно, уже дала б ему пинка. И, вероятно, он позволил бы ей это сделать — так сильно Алдуин по ней скучал. Он вновь задался вопросом, куда она могла лететь верхом на том драконе и с какой целью она призвала столько Дов. Однако Пожиратель Мира быстро отогнал эту мысль, не желая зацикливаться на чём-то, что он приберегал для бессонных часов ночи. Когда приготовления были завершены, они покинули святилище. Призрачный прелат не обратил никакого внимания на Свафнира, зато посмотрел прямо на Алдуина и в десятитысячный раз пожелал, чтобы его самые тёмные часы озарил свет Аури-Эля. От этих слов его кожа покрылась мурашками — так, как не покрывалась даже от вездесущего холода. Свафнир показал ему карту, нарисованную со слов Гелебора. Им предстояло посетить ещё три дорожных святилища, и путь их выглядел непросто. Долину рассекало множество узких хребтов, а тропы проходили прямо через ледниковые пещеры. Плюс, в довершение всего, окрестности кишели полчищами фалмеров. «Отец, если ты слышишь меня, не дай мне погибнуть». На самом деле Алдуин молился не за себя, а за неё. В этот момент идущий позади Свафнир стал напевать какую-то незнакомую песню — и она даже его не раздражала. Впрочем, насладиться краткой передышкой перед грядущими сражениями им не удалось: её бесцеремонно прервала атака пауков. С более мелкими справиться было легко, а вот самый крупный успел зацепить его лапой, прежде чем Свафнир отрубил это безобразие. Паук выплюнул яд, который, шипя, закипел на снегу — и то была последняя его попытка защититься перед тем, как их мечи закончили начатое. — Думаю, он уже мёртв, — сухо произнёс Свафнир, когда сын Акатоша нанёс ещё один сокрушительный удар по центру неподвижной паучьей головы. — Заткнись, — прошипел Пожиратель Миров, стряхивая с меча излишки крови. Благодаря броне Клинков он остался невредим, чего нельзя было сказать о его самолюбии. По-видимому, несколько недель бездействия сделали его более медлительным — очередная слабость смертной оболочки. Ему придётся поднапрячься — в противном случае Свафнир припомнит его недавние слова. Однако Алдуин тут же забыл об этом, когда его взгляд упал на вторую половину долины, до такой степени красивую, что у него перехватило дух. Из-за плотных туч вдруг выглянуло солнце и залило пейзаж своим чарующим светом. Крутые скалы, закутанные в одеяло из снега, изрезанные временем и силами природы, блестели сродни жемчугу. Каскады замёрзшей воды светлейших оттенков зелёного и голубого цеплялись за них, словно гарпуны за крепостную стену, но с такой плавностью и элегантностью, какие бы не воссоздал ни один человек. С разных высот низвергались водопады; их серебристые брызги пронизывали всполохи золота, будто от солнечного света вода воспламенялась. Алдуин с тоской взглянул на поваленные колонны — столь огромные, столь белые и разбитые, — которые лежали по обе стороны узкой тропы и вдоль всей площади долины. Ах, как же прекрасно здесь было когда-то… Вот бы увидеть это место в пору его расцвета. И у Алдуина такой шанс имелся, но он упустил его из-за разлада с Акатошем. Сейчас это казалось сущей мелочью, бессмысленной растратой сил, не вызывавшей никаких эмоций, кроме горечи, ибо время невозможно было повернуть вспять — даже для бога-дракона. И когда только он успел обзавестись таким грузом сожалений? — Впечатляет, правда? Ал хотел было ответить, что наслаждался видом ровно до того момента, пока Свафнир не открыл рот. Но печаль и благоговение в голосе мужчины так точно отражали чувства самого Алдуина, что он не стал произносить эти слова, затолкнув их обратно в горло. — Мы зря теряем время. Какое из святилищ ближе всего к нам? — Судя по карте, Святилище Познания. — Свафнир указал на юг, и они медленно двинулись вниз, к берегу реки. Земля была скользкой от снега и наледи, а, когда задувал ветер, всё вокруг превращалось в кромешный ад, способный потягаться даже с холодом Монавен. Свафнир рассказывал, что послушники Храма порой сходили с ума и даже гибли в дороге — лишь бы добиться аудиенции у Викария. Раз уж эти места были настолько опасны даже для снежных эльфов, раз этот путь был настолько тяжёл — ещё до появления на нём кровожадных фалмеров, — то каково же здесь придётся двум людям? — Так почему ты хотел убить брата? Алдуин чуть не споткнулся на снегу. — Что? — Вероятно, его тон был таким же оскорблённым и ошеломлённым, как и его лицо. В ответ Свафнир повысил голос и едва ли не проорал свой вопрос. — Так почему ты хо..? — Стой. — «Прежде чем я пырну тебя мечом», — хотел добавить Алдуин, но благодаря высочайшему самоконтролю сдержался. — Я услышал тебя в первый раз. Судя по всему, Свафнир действительно рассчитывал получить ответ — ибо спустя долгие минуты молчаливого шагания по снегу мужчина бросил на него быстрый взгляд и сказал: — Ну так что? Или у тебя столько причин, что ты ещё не все сформулировал? Кажется, изгнать себя было недостаточно; за то, что он так и не смог поглотить мир, Отец решил послать ему ещё одно наказание в лице этого смертного. — Это не твоё дело, — процедил Алдуин. — Знаю, что не моё. Но к концу этого пути — а может быть, и раньше — один из нас, вероятно, умрёт. Даже если мы не загнёмся от холода, пещер или фалмеров, то после них нас ещё ждёт тысячелетний снежный эльф, чья магия, по видимости, превосходит всё, с чем мы когда-либо сталкивались. Как правило, такая перспектива располагает человека к душевным разговорам — ну, или большинство людей. С тем, кто прикрывает тебе спину, лучше хоть немного познакомиться. Да и своей жизнью приятней рисковать ради того, кому ты доверяешь. Алдуину хотелось ответить, что он имел дело с Даэдра, что он видел лики самих Девяти. Однако Сангвин не пытался его убить. А Хирсин даже проявил своеобразное благородство, приняв более мелкое обличье. На самом деле из Богов он видел только своего отца — и то лишь потому, что Ситис попытался утащить их с Фрейей в Пустоту. Тогда Ал по-настоящему познал страх смерти — и другой страх, ещё хуже первого. Но в тот момент он не был один. А теперь — был. Мало-помалу его негодование угасло. — Как насчёт договора? Твои секреты в обмен на мои. Эти слова будто ударили его под дых. Когда-то Фрейя предложила ему точно такую же сделку. Он смерил Свафнира долгим, подозрительным взглядом, но был вознаграждён лишь терпеливым, едва ли не смиренным выражением. «Нет, это невозможно», — решил он. «Нет тут никакого высшего замысла. Простое совпадение». — Ты первый, — буркнул Алдуин. Может быть, если они прибавят шагу, то святилище появится быстрее, чем этот разговор успеет развиться. — Так и думал, что ты это скажешь. Что ж, если говорить об обиженных родственниках, с которыми мы в ссоре и которые, скорее всего, нас ненавидят, то, полагаю, мне стоит упомянуть моего старшего сына. — Почему? Он тоже пытался тебя убить? Свафнир невесело усмехнулся. — Нет. Просто мы не общались уже целую вечность, и вот, попав сюда… Я часто ловлю себя на мыслях о нём. Гадаю, что я мог бы сделать по-другому. Наверное… — он выдержал паузу, как будто сознавался в чём-то очень личном, — наверное, я мог бы больше прислушиваться к его желаниям. В этом месте берег снова набирал наклон. Растущий шум и скорость пенящейся реки указывали, что где-то впереди дно резко уходит вниз, так как вокруг, куда ни повернись, не было видно ничего, кроме высоких белых утёсов. С листьев редких деревьев, раскиданных то тут, то там, ссыпа́лся снег. — И насколько велики были его желания? — Он не хотел чего-то большего — он просто хотел другого. И он не такой жадный ублюдок, каким ты его выставляешь, — буквально ощетинился Свафнир. — Иметь амбиции — это не плохо. Алдуин не выдержал и залился звонким смехом. — Ой, даже не говори, — протянул он. — Так вот почему ты напал на брата. Наверное, у него было что-то, чем ты хотел обладать. Какая-нибудь должность? Или наследство? Перед глазами Алдуина пронеслось воспоминание: раненый Партурнакс, придавленный его когтями и истекающий кровью. — Что, если мы сами в этом виноваты? Вдруг мы утратили ту'ум из-за того, что злоупотребляли им?.. Те роковые слова преследовали его до сих пор, усугубляя проблему, которую Ал обнаружил только сейчас, лишившись какого-либо будущего: прошлое всегда слишком охотно набивается нам в спутники. А учитывая то, что Акатош использовал тело своего младшего отпрыска в качестве сосуда для борьбы с Ситисом… Конечно, их Отец не стал бы вселяться в дракона-предателя, что согрешил против собственной расы… Бывали дни, когда он не мог думать ни о чём другом, снова и снова проживая те события. — Я сделал это не ради положения или богатства. — И тут, к его громадному облегчению, вдали показалась одна из тех широких сломанных арок, а сразу за ней Алдуин различил очертания святилища. — Я сделал это, потому что он меня предал. И возможно… — Непривычная чуждость тех слов, которые он собирался сказать, едва не встала ему поперёк горла. Хотя какой это могло принести вред? Свафнир ведь всё равно не знал контекст произошедшего. — Возможно, он был прав.