Рейнис
27 июля 2019 г., 14:04
297 З.Э. – Королевская Гавань.
Рейнис могла винить только себя в хаосе, который возник, когда вереница ее компаньонок, слуг, стражников и огромные подводы с багажом достигли подножья Холма Эйгона. Дорога к воротам Красного замка и так была тяжелой, но теперь кругом сновали толпы простонародья, как и множество богатейших купцов, и все кричали, веселились, бросали цветы им под ноги, потому что это была не просто какая-то процессия, это ехала принцесса, и если что и умела Рейнис, так…
Ну, она всегда знала, как устроить интересное представление. Цветы на земле были в основном розами, гвоздиками и пионами, купленные в лавках по всему городу, и уже увядавшие под жаром солнца, обжигающего сверху. Их лежало так много на дороге, что та казалась красной, а не коричневой. Они все равно в итоге будут раздавлены в кашу, так почему бы не устроить поездку повеселее, чем эта медленная проходка? Скольких еще детей она может благословить? Она думала, что имей она божественные силы, то уже давно бы их проявила, в каком-нибудь более интересном виде, например, одним касанием исцеляя больных или призывая молнии с неба.
– Мой добрый сир, – обратилась она к рыцарю, ехавшему слева от нее, – мне бы хотелось добраться до дома до вечера, а вам?
Ренли Баратеон приподнял темные брови, глядя на нее, и слишком поздно поймал ее хитрую улыбку.
– Ваша матушка насадит вашу голову на пику на стене, – резко предупредил он, когда она дернула поводья и пришпорила коня, наклоняясь вперед. – Как и мою. У вас вообще нет сердца, дорогая леди…
Она рванула вперед как молния еще до того, как он успел закончить свою насмешливую нотацию, вырываясь вперед от почетного караула и остальной процессии, и послышался хор воплей от мужчин, которые должны были ее охранять, и хор радостных криков от толпы, и Мераксес, ее любимый песчаный жеребец, красный как огонь, быстро перешел в галоп, обычно запрещенный в пределах городских стен, из-за опасности вызвать столпотворение. И душная толпа, и дома, лавки, запах пота и гнилых фруктов, и все эти высокие стены вдали – все пропало, и может она и была теперь в тени Эйгона, но она чувствовала себя свободнее, чем когда-либо с тех пор, как они покинули Королевский лес, и искренняя широкая улыбка засветилась на ее лице.
Матушка говорила, что она была похожа на ее мать, Лорезу Мартелл, Солнце Дорна, когда улыбалась вот так, а бабушка утверждала, что она походила на Черную Берту, с этой победительной, радостной улыбкой, но Рейнис не могла этого представить, глядя в зеркало, так что ей приходилось полагать на их слово. Она никогда не беспокоилась о том, как может выглядеть. Мужчины и мальчики говорили ей, что она была самой красивой девушкой, что они встречали, самой прекрасной девушкой в мире, с тех пор, как она расцвела в двенадцать лет. Рейнис им не верила, конечно, потому что хоть ее и обвиняли в тщеславии как минимум раз в неделю, но она не была настолько глупой, чтобы считать себя прекраснейшей из дев Вестероса со времен Века Героев...
Но не неплохо было чувствовать себя одной из самых красивых девиц мира. Можно чувствовать себя кем-то, и при этом не являться им в точности. И очень часто, она так себя чувствовала.
Она, наверное, была всего в паре минут от ворот, когда из боковой улицы вылетел Лорас Тирелл на белом коне, словно рыцарь из песен, и одним только огромным телом своего жеребца смог перекрыть ей путь и заставить бедного Мерри перейти на кентер, а потом на ход, трясясь, фыркая и качая головой.
– Знаю, мальчик мой, – сказала ему Рейнис – она назвала своего жеребца в честь дракона, когда ей было пятнадцать – и потерла его густую шелковистую гриву, желая успокоиться так что быстро, как он.
Ее платье было одним из лучших и скроено весьма соблазнительно, но оно не годилось для скачек верхом, не больше любого другого платья. Женщины не гоняются верхом. Большинство женщин никогда не ездят верхом. Большинство женщин целыми днями работают на солнце, истекают кровью, выходят замуж, снова истекают кровью, раз за разом рожают детей, истекая кровью каждый раз, снова работают, а потом умирают не более чем в двух лигах от места, где родились. У Рейнис Таргариен есть все богатство и власть мира, а она даром тратит свое положение, репутацию и имеющийся ум на то, что скачет верхом по Холму Эйгона. Она почти слышала голос матери. «Ты могла упасть и сломать шею. Ты могла затоптать какого-нибудь беднягу на улице. Ты могла устроить панику.»
– Сколько раз я говорил, не пытайтесь ставить против Хайгардена, – протянул Лорас, снимая шлем – только такой самовлюбленный мальчишка как Лорас может носить шлем в спокойной поездке по городу к замку, подумала Рейнис, но при этом восхищаясь видом его густых каштановых локонов, сияющих на солнце. Лорас был не для нее, но на него все же приятно было взглянуть. Наверное он был бы еще приятнее, если бы не был так похож на сестру, что они казались близнецами, но казалось, что Мейс и Алерия Тиреллы могли производить детей только одной и той же внешности.
А она и ее родной брат не могли отличаться более.
– Я не ставила на свою победу, сир Флориан, – сказала она без особой горячности. – Я только надеялась, что так будет чуть побыстрее.
– Ваш дядя сказал мне, что за такую выходку вас следует выпороть кнутом, – задумчиво заметил он.
– Уверена, вы встанете на мою защиту, милорд, – очень сладко пропела Рейнис, когда их нагнал Ренли, задохнувшийся, но ухмыляющийся, сир Левин Мартелл отставал от него менее чем на корпус, с ним были два оруженосца, потом появились несколько золотых плащей, раздались крики, вопли, нотации, и Рейнис постаралась принять как можно более пристыженный вид скромной девочки, тут и там послушно кивая и повторяя: «Это было необдуманно с моей стороны, милорды, согласна» самым честным тоном, пока Лорас прятал смех под приступом чихания, а потом ей пришлось подъехать к дамам и ехать с ними плотной группкой под приглядом, будто в любой момент кто-нибудь мог попытаться сбежать.
Обычно Красный замок был жесток к женщинам, поэтому Рейнис понимала их тревоги. Но большинство ее товарок по путешествию, из которых кого-то она знала с детства, вроде Аллирии Дейн, уже бывали здесь раньше, а те, кто не были, что ж, Робин Баратеон выразилась лучше всех.
– Какая жуть, – заявила старшая из племянниц Ренли, первенец Станниса Баратеона и Джейн Сванн, которой было тринадцать, но она уже была невероятно высока ростом, почти в шесть футов, с квадратным лицом, черными локонами и синими глазами ее отца, но при этом полностью лишенная его привычки говорить только если надо сказать что-то чертовски важное. Может ее и называли Робин, но при рождении ее назвали Робертой Баратеон, в честь ее покойного дяди, и она наследовала от него нрав, телосложение – никто не назовет Робин изящной – и общее отвращение ко всему таргариеновскому.
Рейнис обожала Робин, и полагала, что с каждым днем и девочка с неохотой привязывается к ней все больше. Она подумывала молить мать выпросить у лорда Станниса и леди Джейн отправить девочку с ней на Север. Робин было тринадцать, она была уже достаточно взрослой, и несомненно станет большим утешением (и источником бесконечного веселья) в Винтерфеле. Ну, Рейнис могла просто указать ей на Берона, и та растерзала бы его, как собака кость. Робин ясно дала всем понять о своем презрении к дому Старков за отказ присоединиться к Баратеонам в восстании четырнадцать лет назад.
– Ты не можешь такое говорить, – воскликнула сестра Робин, Кассана, мрачная Касс, которая была почти копией матери, не считая более темных волос и синих глаз, она ехала рядом с ними на пони, так как ей было всего девять. – Робин, неприлично оскорблять чужой дом...
– Отстань, Касси, – нахмурилась Робин. – Не Рей же его построила.
– Вот уж точно нет, – дружелюбно ответила Рейнис. – Я бы, к примеру, обязательно избавилась от вот этой башни, – она кивнула головой, пока они продолжали путь, – и я бы сменила ворота, и перекрасила их в кроваво-красный, так, чтобы не было видно тела, когда их будут выносить.
Робин разразилась громогласным хохотом, а бедная Касс побледнела, кроме той части ее лица и шеи, что была обезображена серой хворью. Куда бы не ходила эта девочка, люди смотрели на нее и шептались ей вслед, выздоровела она или нет, и когда такое случалось, они могли быть уверены, что рядом появится Робин, крича: «Вам есть что сказать о моей сестре?» дополняя вопрос трепкой.
Рейнис всегда хотелось младшую сестру, когда она была маленькой. Она любила Эйгона, ее братишку Эгга, конечно, но часть ее всегда с завистью наблюдала за ее кузинами Песчаными Змейками, желая такого же свойства. Девочки лучше понимали других девочек. Они с Эйгоном всегда были дружны, но он никогда не мог понять что-то, как могла бы сестра. Он был мальчиком, он был королем, он выглядел как Таргариен. Их жизни должны были стать разными в итоге, им приходилось разойтись. И все же не было смысла просить о сестре мать, потому что у нее не было отца. Она полагала, что у нее остались совсем смутные воспоминания о Рейгаре – она помнила певшего ей мужчину, голосом мягким и чистым, как снегопад – но не более того. Ее двоюродный дед Левин и дядя Оберин, и даже старый Джон Аррен, все они были ей отцами, каких она могла только хотеть. Но ни один из них не мог подарить ей сестру.
Когда она подросла, незадолго до ее двенадцатого дня рождения, мать поговорила с ней один на один о ее отце, о наследии, что он им оставил, объяснила, что он сбежал с Лианной Старк и спровоцировал восстание вовсе не из пустой похоти, а потому что считал своим долгом произвести на свет третьего ребенка, вторую дочь, Висению. После этого Рейнис никогда больше не мечтала о сестре. Новость о том, что ее отец подумывал выдать ее замуж за ее брата однажды не шокировала ее до конца, учитывая историю их семьи, но мысль о том, что она была просто пешкой в какой-то великой игре всегда раздражала Рейнис.
Но в конце концов, именно пешкой она и была, в пророчествах или нет. Может она не была сказочным вторым пришествием самой королевы Рейнис, она все еще была Таргариен, и ее жизнь ей не принадлежала. Ее пообещали Берону Старку еще до того, как он был зачат, и что было еще отвратительнее, чем мысль, что ей придется выйти за мальчика младше нее на три года, глубокого ребенка, который в своей короткой жизни покидал Север от силы дважды, это было то, что она совершенно точно не могла воспротивиться этой партии, потому что ценой был мир, и так все было устроено, и только дурак будет ждать чего-то иного. Она никогда не выйдет замуж по любви, не сможет сама выбрать себе мужа, не сможет оставаться незамужней до двадцати лет, и...
Наверное, было бы легче, если бы Берон был уродливым, тупоголовым, жестоким или распутным. Он таким не был, и он не был глуп, она просто вела себя как ребенок. Он был юным, гордым и северянином, и у нее не было настоящих причин ненавидеть его или просто испытывать антипатию. Если бы она не была с ним помолвлена, она думала, что они может быть даже стали бы друзьями. Они не были друзьями. И они не были врагами, просто это было так ужасно неловко, смотреть сверху вниз на мальчика, который, когда она его встретила, едва доставал ей до плеча, и думать, что она принесет ему клятвы у чардрева и будет делить с ним постель. Это было неприятно.
О, бедной Рейнис неприятно, сердито подумала она, когда наконец пришло время спешиваться, и она впервые заметила свою мать, брата, Визериса, дядю и его возлюбленную, его дочерей – бедной Рейнис неприятно, вы только посмотрите, ну давайте же все отменим, помолвим ее вместо того с прекрасным дорнийским рыцарем, чтобы она остаток дней только и делала, что скакала по пляжам и ела апельсины и персики. Ее родной бабушке пришлось выйти за собственного брата. Ее мать вышла за человека, который едва не погубил их всех своими снами. Она должна была быть благодарна, что обстоятельства не были более жестоки.
Но она не была благодарна, не была радостна, не была скромна. Рейнис совсем не такая, и она знала, что была бы лучшей дочерью, лучшей сестрой, лучшей женой, если бы была, но она вряд ли могла себе лгать. Вместо того она улыбнулась, не стала делать реверанс, а широко раскинув руки, обняла мать, которая чуть вздрогнула от того, как крепко это было, как всегда, прежде чем опустить руки на талию Рейнис в старой уютной манере, и хотя Рейнис было уже семнадцать, и она была слишком взрослой, чтобы цепляться за юбки матери, прошло пять месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз, со всей этой поездкой в Солнечное Копье и медленное возвращение с остановкой в Штормовых Землях.
– Никаких слез? – поддразнивающее спросила она. – Матушка, да твое сердце окаменело с возрастом?
– Оно не каменнее твоего, – нежно ответила мать, положив руку на горячую щеку Рейнис. – Ты должна была вернуться в Королевскую Гавань три недели назад, дочка.
– Штормы, – со смехом отмахнулась Рейнис, но все же почувствовала укол совести. Она делала все, чтобы задержать свое возвращение, потому что, когда она уедет снова, она уже не вернется. Она не поедет никуда, кроме Винтерфелла, а оказавшись там, она знала, что не сможет уехать, пока не выйдет замуж, не ляжет с мужем в постель и не родит собственного сына Старка. Или дочь. Может быть она нарожает Берону только дочерей. Это одновременно развеселило и встревожило. Север может быть и считался столь же диким и необузданным, как Дорн, но это не был Дорн.
И все же, она скорее окажется в могиле, чем позволит хоть кому-то отказать ее дочери в том, что ее по праву. Рейнис получила то же образование, что и Эйгон. Она могла читать, писать и говорить (очень плохо) на высоком валирийском и немного на ройнарском. Она могла складывать, вычитать, умножать и делить, и даже пробовала силы в геометрии. Она знала историю и географию, и она много путешествовала. Она ездила верхом не хуже многих мужчин, знала, как держать меч и лук. Она играла на арфе и красиво пела, и она могла танцевать, пока ноги не заболят и отнимутся. Она никогда не считала, что они не равны, пока однажды она не расцвела, и поняла, что ей придется уехать и стать женой маленького мальчика, и жить и умереть на беспощадном Севере.
Она знала, что ее улыбка была не слишком радостной, когда она обняла Эйгона, но понадеялась, что он не заметил. Во всяком случае, он был рад ее видеть. Его всегда трудно было понять, ее уравновешенного, задумчивого брата. Он уже был почти шести футов ростом – и в первый раз она посмотрела на него и не увидела в нем беззубого мальчика с ямочками на щеках и серебристо-золотистыми локонами, которые невозможно было пригладить. Он выглядел как король, наверное.
Потом она поймала взгляд Оберина, и он едва не сбила ее с ног, и она поцеловала Элларию в щеку, поддразнила девочек и пообещала разные подарки и сладости из Бронзовых Врат. Старшей из дочерей Элларии, Элии, названной в честь ее матери, было теперь двенадцать, и она была уже выше и нескладнее, чем она ее помнила. Уже достаточно взрослая, чтобы путешествовать со своей матерью. О, если бы только с ней в путешествие на Север отправили Роберту Баратеон и Элию Сэнд, она была бы счастлива. Они напоминали бы ей ее саму в их возрасте, чтобы она могла притвориться, будто ей снова двенадцать или тринадцать, дикая и свободная.
Наконец она вырвалась от детей и повернулась, и перед ней стоял Визерис, и она едва не прыгнула ему в объятья – прошел год с тех пор, как они виделись в последний раз, а он всегда был таким беспокойным, никогда не мог усидеть на одном месте долго – и она поцеловала его в обе щеки и отстранилась. Он был всего на дюйм выше нее, и так было с тех пор, как она начала расти, словно камыш, когда ей исполнилось девять или десять.
И почему-то все же казалось, что она настороженно смотрела на него снизу вверх, надеясь, что он был счастлив. Эйгон был ее братом по крови, но Визерис, пусть и был дядей, был ее братом в сердце, и возможно, она беспокоилась за него куда больше, чем стоило. Он был взрослым человеком, и мог сам принимать решения, ездить, куда захочет. И все же…
– Я думала встретить тебя в Штормовых Землях, – обвиняюще сказала она. – Но услышала, что ты был в Староместе.
– Был, – легко ответил он, – сковал еще одно звено цепи. Думаю, ты не станешь на это обижаться, Рей.
Он не носил цепь, но опять же, он был мейстером не больше, чем Оберин – не было необычно для лорда, особенно если он не был старшим сыном, поучиться год или два в Цитадели и поучиться чему получится. Интересы Визериса менялись, как волны в море. Он был импульсивен и нетерпелив. Но все же он выковал три кольца цепи – медное, по истории, из желтого золота, по экономике, и теперь бронзовое, по военной стратегии, сказал он.
– А как они проверяют знания в этом? – усмехнулась Рейнис. – Расставляют армию игрушечных солдатиков и играют на карте?
Он закатил глаза, и по его взгляду она поняла, что они поговорят потом. Они с Визерисом в этом были одинаковыми. При людях могли сказать одно, и противоположное наедине.
Когда приветствия и представления закончились, она – слава Семерым! – наконец нашла время для себя, когда ее проводила в ее прежние комнаты в Твердыне Мейгора матушка, которая с неохотой убрала руку с локтя Рейнис, сказав:
– Как хорошо, что мы все снова вместе, любовь моя. Я знаю, твой брат говорит немного, но он скучал по тебе, просто он…
– О многом волнуется в последнее время, я знаю, – сказала Рейнис, открывая дверь. – Конечно, матушка. Для него это очень важно, для всех нас. Я знаю Эйгона. Он себя не простит, если что-либо будет неидеально или не в порядке. И Оленна Тирелл тогда не заткнется никогда, – она нахмурилась. – А где же Маргери? Признаюсь, я скучала по тому, как ее щебетание все приближается и приближается…
– Не будь грубой, – сказала матушка, но она все же слабо улыбнулась. – Мы не знали, что ты приедешь сегодня, пока утром не примчался гонец. Она поехала в поездку по Черноводной на прогулочной барже со своими кузинами. Это ее последние недели перед свадьбой и коронацией, и я не сержусь, что она хочет провести побольше времени с семьей.
– Плетя интриги, ты имеешь в виду.
– Рейнис, она уже много лет твоя будущая невестка, – терпеливо сказала матушка. – Когда же вы научитесь терпеть друг друга?
– Мы прекрасно друг друга терпим на расстоянии, – фыркнула Рейнис. – Брось, мама. Ты знаешь, что я терпеть не могу ее семью, кроме разве что Лораса, и мы с ней слишком похожи. Мы будем прекрасно ладить, когда она станет королевой, а меня отправят в ссылку в землю волков и медведей, – ровно добавила она.
– Когда ты станешь старше, ты поймешь важность сотрудничества с другими могущественными женщинами, вместо того, чтобы на каждом шагу пытаться их превзойти, – сухо заметила матушка.
– Разве я не сотрудничаю с юной Робин? – спросила Рейнис, входя в комнату. – Дай девчонке пару лет, и мы получим новую Аргеллу. Особенно если ты будешь продолжать настаивать на своей идее о ней и Визерисе, – добавила. – Она этого не потерпит, матушка.
– Она сейчас не потерпит любого мужа, она еще ребенок.
– Станнис Баратеон тоже этого не потерпит, – продолжила Рейнис. – Думаю, он скорее предпочтет выдать свою драгоценную девочку за одного из сыновей своего Лукового Рыцаря, чем за кого-либо из наших родственников.
– Тебе надо отдохнуть, – сказала матушка, завершая разговор. Но она поколебалась, и взгляд ее темных глаз смягчился. – Я знаю, это нелегкое для тебя время, Рейнис. Но я также знаю, что ты храбрая. Это только начало, разве ты не понимаешь? Это не конец.
– Очень надеюсь что нет, – резко ответила Рейнис. – Я собираюсь попросить Берона в качестве свадебного подарка отвезти меня к Стене. Может я даже потом оттуда вернусь, если он очень попросит.
Когда она осталась одна, она легла на свою детскую постель в ее детской комнате стала смотреть, как меняются тени на полу оттого, как менялся за окном свет. Тут она услышала знакомое мурлыкание и радостно привстала, когда на кровать запрыгнул Балерион и принялся с ней здороваться.
– Бал, – заворковала она, протягивая к нему руку, которую тот проигнорировал, вместо того улегшись на кровать и подставив животик для чесания. Он позволил ей делать это где-то полминуты, пока не принялся царапаться.
– Ах ты ревнивый старичок, – заявила она, нянча свою исцарапанную руку, пока он бродил по комнате в поисках вторженцев, прежде чем вернуться к ней, забираясь к ней на колени с предложением мира. – Честное слово, ты носишься по замку, делая бастардов всем кошкам подряд, но стоит мне ненадолго уехать, и я теперь злодейка?
Она поцеловала его старую мордочку, положила голову на его шубку и вдруг подавилась неожиданным, внезапным рыданием.
Балерион снова замурлыкал, а потом раздраженно зашипел, когда она снова подняла голову, чтобы вытереть слезы.
– Я буду скучать по тебе, старичок, – пробормотала она. Она могла попытаться забрать его с собой на Север, но он наверняка сбежал бы по дороге, и Красный замок всю жизнь был его домом. Было бы жестоко и эгоистично забирать его, пусть даже ей было бы лучше. Он даже не заметит, что она уехала, скорее всего, если будет накормлен, и кто-нибудь будет время от времени чесать его подбородок.
Но она будет скучать по нему, каким бы диким маленьким зверем он не был. Рейнис снова заплакала, пытаясь высмеять себя за это. Она знала Винтерфелл, знала, чего ожидать, и она не будет одна. У нее будут фрейлины, и будет бабушка, и маленькая Али, и может быть она впервые в жизни увидит маленького Бена Сноу. Ей всегда было интересно, какой он, ее сводный брат, плод стольких бед и страданий ее матери, его собственной матери. Она его не ненавидела, она не знала его, а Эйгон, скорее всего, не узнает его никогда. В этом было что-то холодное и печальное. Ей было интересно, был ли он счастлив. Может быть и был, среди болотников. Может быть он совсем и не думает о них.
От мыслей о Бене Сноу ей стало менее грустно, и она решила поспать. Когда она проснулась, Балерион уже ушел, ловить мышей и драться с другими котами в погребах, и она вызвала служанку, переоделась в более скромное платье глубокого фиолетового цвета и пошла искать своих братьев. Она нашла Визериса на верхней галерее тронного зала, который был сейчас пуст, Сколько раз она сидела здесь и смотрела вниз на Эйгона, который был такой маленький на этом троне, и матушка рядом с ним заставляла себя стоять твердо и крепко? Сколько раз она желала хоть раз оказаться на его месте?
– Тебе не нужен трон, – сказала ей однажды матушка, когда ей было девять или десять. – Твой брат прикован к нему на всю свою жизнь, Рейнис. Ты была бы несчастна, сидя на нем.
Визерис теперь сам смотрел на трон. Казалось, он даже не слышал, что она вошла, пока она не присела рядом с ним, и тогда он напрягся и повернулся.
– Мне думается, пора бы им заменить здесь подушки, – призналась она, и тем вызвала его улыбку, искреннюю улыбку, а не ту, что он надевал на публике.
– У тебя будет сиденье поудобнее на коронации, – ответил он. – Твоя мать хочет, чтобы ты была там внизу, с Эйгоном и Маргери, когда их коронуют.
– Нести ее шлейф, конечно же, – усмехнулась Рейнис, но услышала горечь в своем голосе. – Прости. Я выгляжу, как неблагодарная дрянь.
– Вовсе нет, – он обнял ее одной рукой, и она ненадолго положила голову ему на плечо, вздохнула и отодвинулась. Однажды она также сидела с Визерисом во время визита в Штормовой Предел, после ее возвращения с Севера, когда ей было пятнадцать, а ему девятнадцать, и они смотрели, как на горизонте приближается все ближе и ближе шторм, наслаждаясь треском воздуха и поднимавшимися завываниями ветра, когда он вдруг повернулся и поцеловал ее.
Первой ее мыслью было, что это вышло случайно, но это была чепуха – невозможно случайно поцеловать девушку. Он целовал ее, и она просто сидела, шокированная до потери дара речи, а потом она резко отодвинулась. Они тогда украли бутылку вина и были немного пьяны, и он ничего об этом больше не говорил, так что она решила во всем винить вино. Она не чувствовала ужаса или отвращения, просто – ошеломление и может быть немного тревогу. Он был ей как брат. Ее брат по духу. Они играли друг с другом, спорили, танцевали вместе на каждом пиру в детстве. То, что он воспитывался в доме Баратеонов не отдалило их на самом деле.
Она любила его так же, как любила Эйгона, как брата, и не в том смысле, как в это вкладывали Таргариены. И она знала, что он чувствовал то же. Надеялась, что он чувствовал то же. Она надеялась, а потому не хотела больше класть ему голову на плечо, когда они были наедине, потому что часть ее беспокоилась, что он попробует снова, когда они оба взрослые и трезвы, чтобы понимать, что делать этого не стоит. Но Визерис не попытался ее поцеловать. Вместо этого он сказал:
– У меня для тебя подарок.
Она рассмеялась.
– Когда в последний раз ты сказал мне это на мой день рождения, подарком оказалась груда песка и ракушек, что ты высыпал мне на голову.
– Клянусь, только часть его когда-то была песком, – и с этими словами она жадно схватила то, что было зажато в его руке, и это оказалось ожерелье.
Цепочка его была очень простая, но самой ценной его частью оказался золотой дракон, свисавший с нее, с янтарным стеклянным солнцем, которое он сжимал в когтях. Его крылья были расправлены в полете, глаза были сделаны из рубинов. Рейнис с интересном приподняла его на свет и снова опустила, он свисал с ее руки.
– Как красиво. Спасибо, Виз. Я его обожаю, – она отстранилась, разбираясь с застежкой, и снова посмотрела на него. – Ранний свадебный подарок?
Его улыбка померкла, и она остановилась.
– Только дурак отправит такую как ты вянуть на Севере, Рейнис.
Этот разговор был у них много раз, и она часто соглашалась с ним, но теперь, теперь она чувствовала себя старше, каким-то образом, и хотя она была согласна, она не могла произнести старые жалобы и обиды, как обычно.
– Мне это нравится не больше твоего, – сказала она вместо того, – но это должно быть сделано. Моя мать избежала войны этим обещанием. Я не хочу, чтобы она видела, как оно будет нарушено.
– Я бы предпочел, чтобы они явились сюда из своего замка-могильника, и мы убили их всех, – ответил он. – Вот что я бы сделал. У нас в руках были Старый Волк и его наследник, а мы позволили им спокойно уйти и забрать мою мать с собой.
Мать Визериса отняли Старки, а теперь и она уезжает к ним.
– Теперь ничего не изменить, – тихо сказала Рейнис. – Но у нас было больше десяти лет мира, Визерис. Не считая восстания железнорожденных…
Он взял ее за руку.
– Тебе не надо ехать, – но он не смотрел на нее. – Еще есть время. Пусть Старк женится на северной девке. Ты Таргариен. Ты не должна выходить…
– Берон Старк не ниже меня, – сердито сказала она, вырывая руку. Она не знала, почему защищала мальчика, но этот намек ее разозлил. Ее же не какому-то межевому рыцарю продали. – Он от крови королей, как и я, наследник Великого Дома…
– Когда ты родилась, мой отец сказал, что я женюсь на тебе однажды, – казалось, это сорвалось с его губ, как юношеская обида. Она уставилась на него. Как и он, злой, расстроенный и пристыженный.
– Твой отец мертв, – сказала Рейнис, потому что что еще было сказать. У нее звенело в ушах. – И мы оба должны радоваться этому, потому что если бы он был жив, это значило бы нашу смерть.
Эйрис был безумцем. Его безумие нельзя было больше терпеть. Если бы он не умер, то его наверняка бы свергли, убили, и скорее всего, их всех вместе с ним, и Вестерос навсегда бы распался.
– Конечно, я рад, – сказал Визерис. – Конечно… Я ничего такого не имел в виду, Рей.
Но его глаза говорили «если только», и она поняла теперь, что она ему больше не сестра. Как жаль. Ей так нравилось быть его маленькой сестрой, которую балуют и яростно защищают.
– Знаю, что не имел, – солгала она, и едва не вернула ему ожерелье, но остановилась. Оно было таким красивым, и она уже поблагодарила его за него. И она любила его, очень. Она просто хотела бы, чтобы ему этого было достаточно.
– Мне пора, – сказала она, приглаживая юбки, наконец разобравшись с застежкой ожерелья и надев его. – Но мы увидимся вечером за ужином, я надеюсь, ты не станешь бродить по городу с Ланнистером.
Визерис подружился с Хайтауэрами и через них, потому что Серсее Ланнистер пришлось обойтись Бейлором Яркой Улыбкой, со старшим сыном Джейме и Лизы Ланнистеров, юным Тиландом, который в свои тринадцать вел себя, будто был намного старше. Тиланд был прекрасным танцором, уже считался талантливым мечником, и очень надеялся стать рыцарем даже еще раньше, чем когда-то его отец. Рейнис он нравился, но доверяла она ему очень мало. Она бы хотела, чтобы Визерис чуть лучше терпел присутствие Робин, чтобы сын Станниса Стеффон был старше, а не был мальчиком трех лет, чтобы все это могло быть иначе. Она коснулась двумя пальцами дракона, словно на удачу, а потом коснулась его.
Он улыбнулся ей, но улыбка не касалась его глаз, и прежде чем они снова бы заспорили, она ушла.
Эйгона она нашла во дворе, где он разрубал бедный манекен для тренировок в длинные, разбросанные по земле щепки. Рейнис потренировалась бы с ним, будь на ней штаны, но вместо этого она просто разглядывала его с каменной скамьи, пока он наконец не заметил ее и, отложив меч, не подошел к ней, задыхаясь и истекая потом.
– Только не ко мне, – предупредила она и пнула в его сторону пустое ведро. – Наполни-ка вот это своим валирийским потом и отправь алхимикам для опытов, братец.
Он принял ведро, но только после того, как потряс на нее своими мокрыми волосами. Она вскрикнула и обругала его, пока он шел за водой. Вернувшись, он пах свежей водой, а не как потный шестнадцатилетний мальчишка.
– Ну, – сказала она, когда он присел рядом с ней, – по-моему, тебе еще надо поработать над ногами, там есть где улучшиться.
– Отстань, – пробормотал Эйгон Шестой.
– Матушка убьет тебя, если ты убьешься в схватке перед самой коронацией, – не могла остановиться Рейнис.
– Боги, ты никогда не уймешься, да? – он обратил красное лицо к небу, словно взывая о помощи.
– Я твоя старшая сестра, так что, нет, никогда.
Они некоторое время сидели в уютной тишине.
– Я боюсь, – признался он.
– Чего? – фыркнула она. – Верховного септона? Матушку? Что Оберин устроит дуэль с Тиреллом во время твоего свадебного пира?
– Да, – сказал он. – И своей свадьбы. Маргери. Трона. Всего.
– Королям положено иногда бояться, – процитировала она их мать, не в первый раз. – Это сохраняет их в живых. Но ты уже готов, как никогда не был.
– Я не могу разочаровать их, – только Эйгон, который никогда ни на дюйм не выходил за границы, мог такое сказать. В нем ничто и никогда не разочаровывало. Он был идеальным. Умным, добрым, сильным и решительным, и… Она посмотрела на него еще раз, потом вздохнула и обняла.
– Ну, – сказала Рейнис. – Свадьба пройдет отлично, потому что если этого не будет, Королева Шипов всех переубивает на месте. Маргери может быть пожалеет тебя, когда поймет, что ты слишком нервничаешь рядом с ней, чтобы восторгаться ею, и может быть тогда вы сможете откровенно поговорить. Ты уже много лет сидишь на троне, и ни разу не порезался, но ты всегда можешь велеть его расплавить, сам знаешь.
На его лице появилась улыбка. Рейнис снова сжала его и отпустила.
– Живи одним днем. Любой, кто скажет, что готов быть королем, или лжет, или глуп, или и то, и другое.
– Эйгон Завоеватель был готов, – напомнил он.
– Эйгон Завоеватель был безрадостной глыбой камня, у которой был величайший дракон на земле, и на котором он ни разу – ни разу! – если верить историкам, не летал для удовольствия, – сказала она. – Знаешь, что бы я сделала, будь у меня дракон?
– Убежала бы, – ответил он с кривой улыбкой.
– Стала бы пиратской королевой, – твердо поправила она его. – И наложила бы на тебя всякие подати, в обмен на обещание не грабить твои побережья.
– Интересный план, – Эйгон захихикал, как маленький мальчик, которым он и был. – А я, допустим, назначу цену за твою голову?
– И лучше уж тому, кого ты пошлешь, лучше владеть ногами, чем ты, – ответила она, и он схватил ведро с остатками воды и вылил на нее.
– Эйгон! – завопила она, когда он, хохоча, отбежал. – Лучше хватай свой меч, я покажу тебе, как им пользоваться…
Он уже убегал прочь, и Рейнис вытерла лицо и руки, приподняла юбки и погналась за ним, не думая ни о чем, кроме звука их шагов и смехе на пустом тренировочном дворе.
