Irreversible Things (О необратимости)

Перемены нелинейны. Это мертвые петли, крутые повороты и неизбежные провалы. По крайней мере, так написано в книге, которую купил Ричи. После путешествия в Нью-Йорк прошел месяц, и Ричи твердо намерен изменить свою жизнь. Начало положено. Он купил книгу, потому что отказывается допускать, что Стэн прав, и ему необходима помощь психотерапевта. Ричи купил книгу, потому что поход к психотерапевту будет считаться провалом. Он купил книгу, потому что на обложке написано — она помогает не хуже терапии. Ричи выбросил книгу из окна машины, потому что понял, что разбирать проблемы на самом деле очень больно. Он заставил водителя вернуться и подобрал книгу, потому что работает над собой. Это большой сборник упражнений, половина которого — пустые страницы для записей. Он должен разобрать и записать сюда свои проблемы, и он пытается. Пишет он розовыми чернилами. Они с блестками, с клубничным ароматом. Это тоже часть терапии. Если считать, что ручка в данной ситуации сильнее меча, его ручка должна помочь ему бороться с токсичной маскулинностью. Или что-то в этом роде. Одра часто использует это выражение, но он не уверен, что до конца понимает его вес. И неважно, помогает ему эта ручка или нет, но она хотя бы расцвечивает его говенную жизнь блестками. И только этого уже достаточно. Итак, Ричи сидит на диване в гостиной Одры и Билла, уставившись в открытую книгу. Он живет у них уже некоторое время. Весь последний месяц друзья передавали его из рук на руки. Они не хотят оставлять его одного. И, если честно, ему тоже не очень хочется. Они ходят вокруг на цыпочках. Следят, чтобы он соблюдал режим. И каждую неделю устраивают совместные ужины, этакая странная смешанная семейка. Они пытаются вести себя так, словно это не из-за него. Они пытаются вести себя непринужденно. У Майка и Одры прекрасно получается. У Билла и Стэна — нет. Он видит, как они на него смотрят. Он видит беспокойство. Видит жалость. Билл откровенно признался Ричи, что им не комфортно, когда он один. Но у всех есть работа. Что касается Ричи, ему предложений не поступало. У холмов есть глаза, и особенно — у голливудских. Все в индустрии, очевидно, уже знают о его срыве. Пожалуй, осталось поставить на лоб печать — НЕПРИГОДЕН. Его не покидает навязчивая мысль о том, что они знают о путешествии, но он понимает, что дело в срыве, и его состояние ни для кого не сюрприз. Все в курсе, что он давно находится в свободном падении. В любом случае, его жизнь теперь пуста. Почти. У него есть Эдди. Он не говорил о нем друзьям. Кроме того раза, в машине со Стэном, Ричи о нем не упоминал. Никто не знает даже его имени. Знают только, что Ричи переспал в Нью-Йорке с водителем такси, и думают, что это конец истории. Сильно ошибаются. Они с Эдди постоянно переписываются и болтают по телефону. Черт, да они и пары часов не могут прожить, друг другу не написав. Только Эдди знает о книге. И только Эдди не станет его жалеть. Но прямо сейчас Ричи не может с ним поговорить. Четыре тридцать, среда, а это значит, что Эдди занимается с учеником. Это значит, что у Ричи есть немного времени для работы над собой. Заголовок страницы, на которой он остановился, гласит: Легкая улыбка и Объятия. Упражнение должно помочь ему бороться со стрессом. Совет здесь довольно нелепый. Авторы утверждают, что эмоции отчасти контролируются мимикой и движениями — то есть, сознание должно отзываться и выдавать соответствующие эмоции. Он думает, что Стэн, скорее всего, высмеял бы идею, но книга советует не додумывать за других, потому что допущения портят нервы. Ричи решается на «легкую улыбку». Он поднимается с места, распахивает руки ладонями вверх и растягивает губы в улыбке. Он смотрит на витрину с наградами. Оскары следят за ним безглазыми золотыми лицами. Он улыбается шире. Входит Одра. — Ох, Ричи. Что ты делаешь, дорогой? Ричи вздрагивает. Уж лучше бы его поймали за чем-то непристойным, чем репетирующим «объятия». Он оборачивается к Одре, не снимая улыбки, и объявляет: — Я не в депрессии! — Что? — Одра роняет ключи и сумочку на кухонную стойку и идет к нему. Ричи хватает книгу и сует ее под декоративную подушку. — Если ты хочешь что-то спрятать, — говорит Одра, — я рекомендую делать это незаметно, а не прямо перед человеком, от которого ты что-то скрываешь. — Не представляю, о чем это ты. Ничего я не прячу. Почему ты так рано освободилась? — Отсняли сцену быстрее, чем ожидалось. А ты только что спрятал что-то под подушку. И я хочу узнать, что. — А знаешь, вот я неоднократно задумывался, зачем они вообще нужны на диване, если они мешают нормально сидеть, и их все равно приходится вытаскивать из-за спины. Как думаешь, Одра? — Даже не пытайся сменить тему, Ричи. Что под подушкой? Ричи вздыхает и поднимает думку. Одра берет книгу и читает надпись на обложке. — Что это? — Глупость. — Это терапевтический дневник? Ричи закусывает щеку изнутри. — Да. — А почему на обложке царапины? — Долгая история. И тут Одра обнимает его. — Я так тобой горжусь, — говорит она. — Гордишься? — Конечно. Она отпускает его. — Могу я попросить тебя никому не рассказывать? — спрашивает Ричи. — Не то чтобы я стыдился, просто… — Все нормально. Я умею хранить секреты. Просто знай, что ты не должен прятать от нас такие вещи. Все остальные тоже будут гордиться. — Знаю. Ричи не говорит ей, что не стал бы никому рассказывать. Он не хочет, чтобы друзья им гордились. Он не хочет, чтобы друзья вели себя как родители. Он сходил в «свою» гостевую комнату, чтобы оставить там книгу. Пока его не было, Одра успела устроиться на диване и включить телевизор. МакКонахи рекламировал новый Линкольн. — Глупость, — говорит Ричи. — Идиотский поступок. Ни один уважающий себя оскароносец не станет сниматься в рекламе автомобилей. Одра закатывает глаза. — Ты не слышал, сколько ему заплатили? Может быть, поменял бы мнение. Они часто обсуждали все подряд перед телевизором, для Ричи эти беседы на вес золота. Он устраивается рядом с ней. — Билл, я думаю, сегодня допоздна, — сообщает Одра, когда тема закрыта. — Все еще привыкает к режиссерским обязанностям. У него хорошо получается, но, по большому счету, он все-таки еще учится. — Как там Том? Том — тот, кто сменил Ричи в проекте, когда его вышибли. Том моложе Ричи. Том ярче Ричи. Том уже снялся в двух супергеройских блокбастерах, и теперь он богаче Ричи. Том — новая любовь Голливуда. Все обожают Тома. — Не надо, Ричи. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Нет, понимаешь. — Он лучше меня? — Ричи. — Как скажешь. По совету книги, он должен принять происходящее, потому что отрицание реальности ведет к фрустрации и жалости к себе. Или что-то в этом роде. Дело в том, что у него нет работы, она досталась Тому. И он пытается это принять. — Но он лучше меня? Оп-па. — Том — хороший актер. Ты — хороший актер. — Как думаешь, его номинируют за эту роль? — Не знаю, Ричи. Может быть. Ричи протяжно вздыхает. И снова пытается улыбнуться. — Не делай так, это жутковато выглядит. — Так советует книга. Это борьба со стрессом. Я не могу расстраиваться, пока улыбаюсь. — Это немного смущает, но улыбайся, если так надо. — А Том не выглядит жутковато, когда улыбается? Одра устало вздыхает. — О, Господи. Это не имеет значения. Знаешь, Ричи, не обязательно выдавать по фильму в год. И кроме того, если Том хороший актер, это не значит, что ты — плохой. — Правильно. Да. Я понял. — Точно? — Да. Безусловно. Точно. — Да? — Я принимаю реальность. — Странный какой-то способ. — Книга советует подойти со всех сторон. — Хорошо, только тогда давай я открою розе́. Выпьем за твою книгу. И они открывают бутылку. Правда, Одра вино не пьет и салютует бокалом воды, но Ричи совсем не против выпить один. Отпив половину бокала, он устраивает голову у Одры на плече. Она перебирает его волосы. — Такие длинные, — говорит она. — Я не…? Как это сказать?.. — Что? — Я не выгляжу женственно? — Ты выглядишь как Крис Хемсворт в 2013-м. Этакий лакомый кусочек. — Вот только вешу семьдесят пять килограммов при росте под девяносто сантиметров. Не думаю, что хоть кто-нибудь с тобой согласится. Но, серьезно, такая прическа — нормально? — Более чем. Она тебе идет. Некоторое время Ричи молчит. Пьет розе́. «Луис Роедер» 2008-го года, шесть сотен за бутылку. На вкус как Розовое Москато. Он идет на кухню и достает из холодильника пиво. Крафтовое, и на вкус как мыло. Такой уж у Билла вкус. Но лучше, чем ничего. — Одра? — зовет Ричи, вернувшись на диван. — Да? — Можешь накрасить мне ногти? Он понятия не имеет, зачем попросил. Ладно, себя не обманешь — он точно знает, зачем. По той же причине, по которой пишет розовой ручкой с блестками. Он хочет заткнуть этот голос у себя в голове. Он хочет стать самым страшным кошмаром для мужчин, которые смотрят фильмы с Адамом Сэндлером. Одра явно обескуражена. — Да, ладно. Конечно, — отвечает она. Одра уходит и возвращается с коробкой, полной лаков для ногтей. Она теперь самостоятельно ухаживает за ногтями. Билл — соль земли, и именно это привлекло в нем Одру. В городе из стекла и пластика Билл остался собой настоящим, из плоти и крови. Одре это нравится, и она ему соответствует. За это ими восхищается публика. У них маленький дом, или, по крайней мере, спроектирован так, что кажется небольшим. Он стоит на холме и похож на коттедж. Его построили в сороковых для Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард — милый уютный домик среди помпезных голливудских особняков. Ричи считает — он идеален для Филбро. — Наверное, ты хочешь черные? — говорит Одра, вылавливая из коробки бутылек. — Не слишком ли компромиссно? — Смотря что тебе нужно. Зачем ты хочешь накрасить ногти? — Потому что парни не должны красить ногти. — А… — Я не хочу их красить. Я нуждаюсь в том, что за этим стоит. — Теперь я еще больше запуталась. — Хочу раскрыть свою сексуальность. — Ты же в курсе, что не обязательно красить ногти, если тебе нравятся парни? — В курсе. — Ричи не может представить Майка или Стэна с накрашенными ногтями. Правда, Стэн каждое воскресенье тайно бегает в салон, чтобы привести в порядок кутикулы, но это не имеет ничего общего с «гомосексуальными наклонностями». — Просто… — Бросаешь вызов токсичной маскулинности? — Так и знал, что слышал это именно от тебя. Одра улыбается. — Ладно. Будем красить. Если думаешь, что черный — слишком безопасно, но не хочешь переборщить, предлагаю аубергин. — Аубер-что? — Темно-пурпурный, — Одра показывает бутылочку от Лабутена. И пусть она теперь сама ухаживает за ногтями, но по-прежнему пользуется дизайнерским лаком. — Нравится? — Да. Пока Одра красит Ричи ногти, он пытается оценить свои руки максимально объективно. Красивые руки. Бледные руки. Руки с длинными пальцами. И теперь это руки с накрашенными ногтями. Одно очевидно — они не отцовские. Едва Одра закончила, где-то в комнате диньгнул телефон. — Ногти еще не высохли, и я не буду переделывать! Давай, я тебе сама принесу телефон. — Нет, Одра, все нормально, правда. Поздно. Одра берет телефон и медленно краснеет. И отдает его Ричи. Эдди. 18.00 Дома, со стояком. Не хочешь помочь? — Так, ох. Кто такой Эдди? Прошло два месяца с побега в Нью-Йорк, и Ричи не может перестать болтать об Эдди. Раз уж Одра все выяснила, Ричи выпустил кота из мешка. Или, если выразиться точнее, Ричи его оттуда выхватил и запустил им в небо. Ричи рассказывает Майку о глазах Эдди, когда они едут прогуляться. Ричи говорит Биллу о голосе Эдди, когда они садятся выпить пива. Он говорит о заднице Эдди, устроившись рядом с Одрой перед телевизором. Стэн не желает слышать ни слова об Эдди. Ну, на самом деле, никто из них не хочет. Все они согласны со Стэном в том, что ситуация может выйти из-под контроля, но, по крайней мере, пытаются Ричи поддержать. Стэн никогда не понимал таких вот затей. Ричи считает, что Стэн должен принять то, что их с Эдди отношениям уже два месяца. Стэн убежден, что для того, чтобы иметь отношения, люди должны видеться. Что ж, по-своему он прав. Они с Эдди никак не обозначают то, что между ними происходит. То есть, не совсем так. Скорее, вот как: Ричи чувствует себя с ним в безопасности, Эдди чувствует то же. Они живут на противоположных концах страны, но каким-то образом стали невероятно близки. Эдди говорит — это оттого, что незнакомцам легче общаться. Он настаивает, что они по-прежнему незнакомцы, но откровенность их бесед доказывает обратное. И нет, они не «встречаются». И пусть слово «бойфренд» готово слететь с языка каждый раз, когда Ричи говорит об Эдди, он знает, что оно не подходит. Эдди прямо заявлял, что спит с другими мужчинами. Правда, в последний раз Ричи слышал об этом много недель назад. Ричи думает, что все происходящее превратило их в счастливо-печальных чужаков-влюбленных. Такой вот парадокс. Они болтают, когда им скучно или грустно, или когда нужна разрядка. Флирт и секс по смс. Они открывают друг другу самое сокровенное. Ричи лежит на постели (в гостевой спальне в доме Стэна и Майка), прижав телефон к уху. Они с Эдди проговорили уже час, и телефон теплый, почти горячий. В ЛА девять часов вечера, в Нью-Йорке — одиннадцать. Сегодня четверг, и это его любимый день. У Эдди в пятницу нет занятий, а на работу только к девяти вечера. Поэтому они могут поговорить подольше. Иногда беседы растягиваются на всю ночь, и Ричи, просыпаясь, обнаруживает, что оба уснули, не отключившись. Он любит четверги. — У меня ощущение, что без работы я ржавею, — делится Ричи. — А не можешь ты поспрашивать? Походить на прослушивания, или как там? — Актеры не спрашивают. По крайней мере, такие знаменитости, как я. Меня иногда приглашают на читки, но прослушиваний у меня не было с пятнадцати лет. С тех пор они сами ко мне приходят. — Пижон. Чтоб я так жил. Но на рынке труда ситуация сложная. — Когда ты закончишь университет, будешь нарасхват. Эдди смеется. — Надеюсь. — Серьезно! Ты потрясающий. Получишь бакалавра и мастера одновременно. Я даже не представлял, что такое возможно. — Ну, это тяжело, но получать две степени разом дешевле и быстрее. Знать бы еще, что с ними делать. — Ты не представляешь, сколько бы я дал, чтобы оказаться на твоем месте. Но за меня в детстве решила карьера. Тебе охрененно повезло. Эдди молчит. — Черт. Я что-то сказал не так, да? — Немного. — Погоди, дай мне еще попытку. Я вот прямо этим утром прошел раздел о межличностных отношениях, — Ричи кладет телефон, берется за книгу, листает страницы до последнего загнутого уголка и пробегает текст глазами. — Так. Эдди, я услышал тебя и понимаю, что тебя расстраивает. Понимаю, что должен поддержать тебя, а не перенаправлять разговор на себя и свои проблемы. — Еще раз, и с чувством. — Извини. — Все в порядке, — смеется Эдди. — Правда. — Нет, серьезно, я точно знаю, что тебя ждет большое будущее. И надо быть полнейшим идиотом, чтобы не замечать, как много ты для этого работаешь. — Спасибо. На линии снова тишина. Но это приятная тишина. Близость. Наконец, Эдди спрашивает: — Если бы ты мог стать кем угодно, что бы ты выбрал? — Никто меня об этом не спрашивал. — Правда? — Правда. Я всегда был только актером. Стэн хотел запихнуть меня в колледж, но у меня даже диплома об окончании школы нет. — Я не знал. — Это стыдно. — Ричи, не надо. Ты не закончил школу, потому что работал круглыми сутками с самых пеленок, даже тогда, когда у тебя еще и прав на это не было. Ты не виноват. — Но я сам бросил учиться. Сосредоточился на карьере. — Жалеешь? — Не знаю. На линии снова тишина. Не живая, но и не мертвая. Неопределенная. — Знаешь, вчера вечером я наконец-то посмотрел один из твоих фильмов, — говорит Эдди. — О. Ричи не знает, как реагировать. Он много рассказывал о своих ролях, но Эдди так и не видел ни одной его работы. До сих пор. — Это было… сюрреалистичненько. То есть да, я знал, что ты выдающийся актер, но видеть тебя на экране, с освещением, спецэффектами и прочими голливудскими приблудами… было странно. — В смысле, странно? Какой фильм ты смотрел? — «Черную стремнину». Бев сказала, это твой лучший. Мы смотрели у Бена дома. У него есть телевизор, огромный, кстати. — Я получил Оскар за эту роль. Эдди смеется. — Я знаю. Ты напоминаешь мне об этом примерно раз в неделю. — Да просто факт! — Ричи тоже смеется. Раньше он никогда не смеялся над такими вещами. — Тебе понравился фильм? — Да. Ты профессионал своего дела. — Спасибо. — И безумно сексуален. — Ну, тут уж надо сказать спасибо всем, кто это устроил, — смеется Ричи. — О чем ты? — Поначалу я не был особо привлекательным. Я был забавным ребенком и должен был стать забавным взрослым. — И стал очень привлекательным взрослым. — Да, но не должен был. — Да, но стал. — Да, но я об этом жалею. — Почему? — Кажется, я чувствую диссонанс между телом и мозгом. Не выгляжу, как должен. Фальшивка. — Ты не фальшивка. — У меня нос фальшивый. — Хах. — Глаза, зубы. Ричард Тозиер прошел тотальную реновацию. — Ни разу не слышал, чтоб ты звал себя Ричардом. Ричард То-зи-ер. Звучит важно. — Звучит фальшиво. Раньше звучало «Тозь-юр». Менеджер потребовала изменить. Много чего изменить. Эй, хочешь кое-что забавное услышать? — Да? — Пару лет назад она застраховала мой нос. — Нос? — Сразу после лазерной коррекции я окончательно подсел на кокс. Если бы мост полетел, я остался бы без работы надолго, чтобы его реконструировать. Я же торгую лицом. И теперь, если у меня возникнут проблемы с деньгами, я всегда могу себе его расквасить и поднять тридцать миллионов. — За нос? — Говорил же, мне платят около двадцати за роль. Миссис Деннинджер посчитала, что я могу потерять два проекта, по крайней мере, так что эта сумма, пожалуй, даже маловата. — Боже. Когда ты слез с кокса? — Эдди откашлялся. — То есть, ты же слез, да? — В сентябре будет три года, с тех пор не притрагивался. Мне повезло, что это не стало достоянием общественности, хотя слухи ходили. Но доказательств у них не нашлось. — Я так рад, что ты смог остановиться. — А я рад, что мой нос остался на месте, если учесть, сколько я юзал, — Ричи смеется. Пусть и несмешно. — Но слезать тяжело. Неописуемо. Я не только нюхал — еще и мешал всякое разное дерьмо. Амфетамин, Молли, ГГБ, горы Кетамина. Но кокс мне нравился больше всего. Ни дня без дорожки не мог проработать. Он не упоминает снотворные. — Ричи, это ужасно. — Да ну? Это надо видеть. Люди, с которыми я работал, делали ставки, сколько я проживу. Двадцать три — самый популярный был вариант. Болтали, что я шагаю по дорожке Ривера Феникса. Если тебе вдруг показалось, что тридцать миллионов за нос — это уж слишком, я даже не буду раскрывать, сколько точно получили бы студии в случае моей скоропостижной кончины во время съемок. Сотни и сотни, и не важно, какой там бокс-офис. Без меня проект рухнул бы, или пришлось бы добывать дополнительные средства на ре-шут. Но страхуют всех, вне зависимости от того, употребляют они или нет. — Мне жаль. — Угу. — Чудесно, что ты прекратил. — Да? — Точно. — А что насчет тебя, Эдди Спагетти? Когда-нибудь употреблял что-то посерьезнее обезболивающих? — У меня странные отношения с веществами. И вообще с медикаментами, если честно. — Ты о чем? — Моя мама кормила меня пустышками, когда я был маленький. — Ебаный ад. — Она контролировала не только телевизор, но и вообще всю мою жизнь. И заставила меня думать, что я болен. Чтобы я полностью от нее зависел. Иногда устраивала, чтобы я заболевал по-настоящему. Когда я пытался возникать, она добавляла мне в суп рвотное. Я провел детство в больнице и на пути в больницу. И каждый раз, когда попадал туда, я боялся, что уже не вернусь домой. Боялся, что умру, как мой отец. У Ричи нет слов, но это нормально. Они часто делятся друг с другом такими вещами. Это как вьетнамские флешбеки. Бывают похожие эпизоды. Мой отец мертв; твой отец мертв. Иногда ситуации прямо противоположные. Я провел детство у всех на виду; тебя заперли в комнате. А иногда эпизоды никак не связаны. Мой первый агент призналась, что я привлекал ее, когда мне было тринадцать; ты был слишком маленьким, когда родился, и врачи говорили, что ты не выживешь. На этот раз — твоя мать насильно пичкала тебя таблетками, я был наркоманом по собственной воле. Они не меряются. Они не просят жалости. Они хотят освободиться. — Эй, Эдс? — А? — Поговоришь со мной? Эдди даже не спрашивает, что это значит, он просто начинает говорить обо всем и ни о чем. О том, что ел сегодня на ланч, что Бев надела в прошлое воскресенье, о чем шутил Бен за ужином. Ричи ставит телефон на громкую. Прячет его под подушку и прижимается к ней ухом. Укутывает Эдди, чтобы остальные не услышали. Ричи нравится так, это тайное и личное. Вибрации звука касаются его лица сквозь подушку. Так он не только слышит. Он чувствует. Ричи не может подобрать определения к этим отношениям, но здесь, определенно, что-то среднее между любовью и вивисекцией. С поездки в Нью-Йорк прошло три месяца, и Ричи решает, что пора научиться заботиться о себе. И, очевидно, проще научиться этому, заботясь о других. Он все еще живет у друзей, и на этой неделе он у Билла. Одра уехала к родителям в Вермонт, как только съемки завершились. — Только мы с тобой, Большой Билл! Вчера Ричи случайно застал Билла за переодеванием и обосновал для себя его прозвище. — Прекрати меня так называть. В нашем возрасте это уже странно. — Вопрос восприятия. Когда Билл смеется, Ричи чувствует себя в безопасности. Безопасность и комфорт. Хохот заразителен, и Ричи смеется в ответ. Он снова чувствует себя нормально, хотя, в их ситуации сложно четко определить границы нормального. Ричи не хочет надумывать. Не хочет все испортить. — Захвати нам пару бутылок из холодильника, — просит Билл. — Там есть неплохое крафтовое. Выпьем по бутылочке и чего-нибудь закажем. Пиццу. Сыграем в скраббл. Билл Денбро единственный в Голливуде считает скраббл занимательным. — Кроме того, у меня новости. — Новости? — уточняет Ричи. — Хорошие или плохие? — Хорошие. Прекрасные, на самом деле. Работа. Оффер. Иначе просто и быть не может. Может быть, Билл все это время держал его подальше от публики, потому что у него есть задумка. Естественно, Ричи пока не простил ему свой слив в предыдущем проекте, но решил поработать с ним в следующем. Ричи любит работать с Биллом. У Билла не просто какая-нибудь голая драма с саспенсом, в его работах всегда есть юмористический подтекст, так он и делает свои фильмы необыкновенными. — Только давай сначала отдохнем, — предлагает Билл. — Как в старые времена. Старые времена. До поцелуя, до шумихи, до твита, до неловкого отказа. Времена ДО. — Зачем оглядываться назад, Большой Билл? Тех времен уж нет давно, теперь у нас только новые. — Да, но они, в основном, были хорошими, точно? — Конечно. Добрые времена, — Ричи прочистил горло. — Но пиццу мы заказывать не будем. — Как? — Я хочу окружить тебя заботой. — А теперь поясни, пожалуйста? — Готовлю для тебя. Билл снова хохочет. — Ты вообще хоть раз готовил? — Да. — Нет. — Слушай, я пытаюсь над собой работать, да? Мне надоело, что меня считают ребенком. — Мы не считаем тебя ребенком, — возражает Билл, но глаза его выдают обратное. — Но я обеими руками за, Ричи. Готовка, уборка, стирка — считаю, что тебе нужно научиться всему. Черт, да я делал все это с шестого класса. Ричи хмурится. Он думает, не сказать ли Биллу, что такие замечания его расстраивают, но решает — не стоит. — Ну, и что ты собрался готовить? — спрашивает Билл. — Сейчас мы это и выясним. Это полуфабрикатные спагетти с сыром, прямиком из коробки. Майк поклялся, что это легко. — Мне начинать волноваться? — Нет. Иди в гостиную, включи телевизор или почитай книгу, или отполируй статуэтки, да займи себя чем угодно. Я собираюсь приготовить тебе лучшее блюдо в твоей жизни. Билл закатывает глаза. — Постарайся не сжечь тут все. Мне кажется, Одра расстроится, если увидит на месте дома пепелище. — Ааау. Ты слышал? Звук разбитого сердца. — Серьезно, пожалуйста, будь осторожен. Плита у нас газовая, и я не хочу умирать. — Я знаю, что делать с плитой, — Ричи понятия не имеет. — У меня тоже газовая, — он ни разу к ней не притрагивался. — Как бы там ни сложилось, убедись, что выключил, когда закончишь. — Не собираюсь я поджигать твой дом. — Я имею в виду: можно отравиться. — Окей! Я понял! А теперь — vamos. Билл сдается и выходит из кухни с поднятыми руками. Ричи некоторое время смотрит на плиту. Внимательно изучает. Затем из шкафа берет кастрюлю, наливает воды, высыпает туда тертый сыр из пакета и ставит ее на плиту. Он выкручивает горелку, накрывает кастрюлю крышкой и садится на стойку. Секунд через пятнадцать ему становится скучно, он достает телефон и видит сообщение от Эдди. Эдди. 20.38 Скуууууууукааааа Ричи улыбается и пишет: Преееелесть. Представляю, как тыкаешь в кнопки на своей раскладушке и ждешь, пока выпадет нужная буква. Кажется, я тебе действительно нравлюсь, раз ты прилагаешь такие усилия. Могу я признаться? В чем? Я купил новый телефон на следующий день после твоего отъезда. Из-за меня, Эдс? О, как же бьется сердце Бип бип Лыоварлфыоват ? В точку Тебе повезло, что ты милый Но с тобой не сравнить Неприемлемо измерять и сравнивать привлекательность двух разных людей. Качества одного человека не нивелируются качествами другого. Иными словами, мы оба милые. Благодарю, профессор Каспбрак. Лоыврадфолыар Смотри, втянулся Пфэ Сам ты пфэ. Что у тебя за телефон? Айфон чего-то там. 4, может? Ты шутишь. Что? Где ты купил айфон 4? Их уже лет восемь не делают Ок может он не такой уж новый, зато дешевый Я бы купил тебе телефон Не Что? Не говори такие вещи. Я чувствую себя мерзко. Из-за чего ты чувствуешь себя мерзко? Просто так есть. Я не хочу быть твоей содержанкой О чем вообще разговор? У меня есть деньги, у тебя нет. Что такого страшного случится, если я тебе куплю телефон? Ты прислал Бев двадцать пар Рэй-Бэнов Это три штуки баксов Дороже, чем наша аренда. Намного. И ты злишься? Бев сказала, что она в восторге Я не злюсь. Мне просто не нужны твои деньги. Хорошо. Извини за предложение. Но ты мог бы сказать раньше, что у тебя новый телефон. Мы могли говорить по ФейсТайм. Я стал забывать твое милое лицо Эдс? Это обязательно? Мне нравится, как мы сейчас говорим Но интереснее же говорить лицом к лицу ??? Эдди? Ричи смотрит в телефон. Эдди не отвечает. Он не обязан. Ричи знает, что Эдди держит его на расстоянии вытянутой руки. Ричи знает, что не хочет держаться на расстоянии вытянутой руки. Он хочет смотреть, хочет касаться Эдди, да ему хочется просто быть с Эдди. Но Эдди это не нужно. Кастрюля вскипает и с шипением выплевывает на плиту оранжевую массу. Ричи матерится сквозь зубы и убирает кастрюлю с огня. У него загорается рукав. Он роняет кастрюлю на стойку, слетевшая крышка грохочет по полу. Ричи сует руку под кран и умудряется потушить прежде, чем детектор дыма смог учуять запах. — Ричи, у тебя там все нормально? — Да-да, я огурцом, Билл! — Я слышал, что-то упало. — Все под контролем! Билл все равно приходит на кухню. Он смотрит на крышку, на полную кастрюлю на стойке и на подгоревший манжет. — Так, я собираюсь заказать пиццу, — говорит он. — Вот и ладненько. Билл подходит и заглядывает в кастрюлю. — Но неплохая попытка… вскипятить сыр? — Спасибо. Часом позже они сидят на крыльце на заднем дворе в приятной компании пиццы и пива. Горят фонари, оранжевые блики танцуют на стекле бутылки и отражаются в очках Билла. На улице тепло. Все так знакомо. Оранжевый. Синий. Забытый уют. Этот дом — необыкновенное место, уединенное. Ричи не может понять, как так выходит. Его собственный дом прячется за забором, и все равно не кажется Ричи надежным, потому что люди вечно пытаются его достать. Фанаты и папарацци. Особой разницы между ними нет, по его мнению. После возвращения из Нью-Йорка он почти не бывает дома. Ему наплевать на имущество, потому что всегда можно купить все, что захочется. И сейчас ему хочется уединения. У Билла, по необъяснимой причине, оно есть. Да, его лицо не особенно известно широкой публике, но все-таки его узнают. Доставщик пиццы попросил у Билла автограф. Билл с удовольствием расписался на фото и отдал ему. Ричи прятался за фикусом. — Мне тебя не хватало, Ричи, — говорит Билл, открывая вторую бутылку. Ричи еще не допил свою первую, но Sixpoint Resin крепкая штука, поэтому он не торопится. — Это ты о чем? — Не могу объяснить, но мне кажется, что ты знаешь. Ричи пожимает плечами. Такая беседа больше пошла бы под марихуану, не под пиво, но они уже давно не курят вместе. У них с Одрой может сорвать резьбу из-за марихуаны. Ричи курит иногда, но Одре нельзя совсем. Билл даже не держит в доме траву из уважения к жене, и Ричи скучает по временам, когда они могли запросто накуриться, когда захочется. — Я тебя не чувствую, Большой Билл. Билл делает глоток. — Знаешь, в последнее время я частенько размышляю… — О, лучше не стоит. Не рань себя. Билл смеется. — Я серьезно, кстати. Жизнь — огромное покрывало, в котором вязью переплетаются смысл существования, воспоминания, опыт и материя. — Вот это пафос. — Отъебись. Оба хохочут. — Когда мы стали так…? Билл замолкает. На него это не похоже. Билл всегда говорит спокойно, вдумчиво. Манера, приобретенная в юности во время терапии. Все, что он произносит, обдумано и выверено. Слова сортируются, отбираются, проверяются, и только после этого доставляются собеседнику. — Стали как? — Далеки друг от друга. — Мы не далеки, Билли. Вот же мы, совсем рядом, — говорит Ричи, естественно, прекрасно понимая различие между физическим и эмоциональным расстоянием. — Я не о том. — Знаю. Следует тишина, и она совсем не похожа на ту, что иногда наступает с Эдди, когда они говорят по телефону. Эта тишина — напряженная, тикающая. Сегодня Эдди его оставил с такой же наедине. — Билл? — М? — Можешь дать совет? — С каких пор тебе нужны советы? Ричи кажется, что Билл снова рассмеется. Но нет. — С этих пор. Эдди странно себя ведет. — Ричи… Билл снова запинается. — Что? — Ричи прекрасно понимает, но хочет, чтобы Билл сказал вслух. — Нас пугает, насколько вы двое сблизились. Ты все время ему пишешь. — Он мне нравится. — Что ты ему о себе рассказал? — Кое-что, — всё. — Неправда. Это все не игрушки. Все, что ты ему выкладываешь — все печали, секреты… он с легкостью может заскринить или записать ваш разговор, и разрушить тебе жизнь. — Он этого не сделает. — Ты не можешь точно знать. — Он бы давно уже это сделал. — А что, если он решил сыграть долгую партию? Что, если он все это время вытягивает из тебя все, что можно вытянуть? Что, если он просто ждет подходящего момента, чтобы начать тебя шантажировать? Ричи допивает пиво. — Он не возьмет мои деньги даже насильно. Билл, ты неправ. — Надеюсь на это. Билл допивает бутылку. Ричи берет себе вторую. Билл тянется за стаканом воды. — Одра считает, что мы должны тебе доверять. — Твоя жена умнее тебя. — Знаю, — Билл смеется. — Билл? — Да? — Почему ты за меня не заступился? Я мог работать. Ты знаешь, что мог. — Знаю, но это не принесло бы тебе ничего хорошего. — Ты не знаешь, что для меня хорошо. — Я знаю, что для тебя плохо. — Семантика, семантика. — Отпусти это, Ричи. — Конечно, отпущу. Почему нет? Кроме того, очевидно, Том подошел лучше. — Том хороший актер. Но он мне не друг. — Мы с тобой друзья, — говорит Ричи, и горло его сжимается. — Почему ты это вот так говоришь? Конечно, мы друзья. Когда ты сбежал, я написал тебе, что ты мне как брат. Надеюсь, ты все понял. — Я делал тебе намеки, — слова вылетели прежде, чем Ричи успел подумать. — Почему мы никогда не обсуждали это? Билл берет паузу, подбирая слова. — Я об этом забыл, — наконец, отвечает он. — Пиздеж. — Ай-яй, — вздыхает Билл в глупой мейнской манере. — Я просто не знал, что сказать. Это не из-за того, что меня не привлекают мужчины. Тебе было девятнадцать. Ты был ребенком. Я на семь лет старше, и пусть это не всегда чувствуется, но это факт. — Твоя жена на пять лет старше тебя. — Это другое. Мне было под тридцать, когда мы встретились. Я был уже взрослым. — А я? Я когда-нибудь смогу считаться взрослым? Ты говоришь, в девятнадцать я был ребенком, а сейчас? Я никогда не был ребенком, но и взрослым не стал. Кто я вообще такой? — Зависит от твоего собственного восприятия, — Билл почти в точности повторил написанное в книге. И это ничего не проясняет. — Ты сказал, что любишь меня. В ту ночь, на вечеринке Vanity Fair, вот что ты прошептал мне на ухо. Ты был пьян и поцеловал меня, потом сказал, что любишь меня, и я думал, что так и есть. — Боже, п-прости меня. Если б я понимал… Не знаю. Мне просто жаль. Но хочу, чтобы ты был уверен — я люблю тебя. Ты мой лучший друг. — Лучший? Билл смеется, и внезапно боль отступает. — Ты был шафером на моей свадьбе. Естественно, ты мой лучший друг. — Почему? — Потому что ты — это ты. — Да ну? И кто же я? Не знаю. Серьезно, не знаю. И не думаю, что когда-нибудь знал, так может скажешь мне, пожалуйста? Кто я? — Не могу ответить за тебя. Где-то ухает сова. — Взгляни на небо, Ричи. Ричи смотрит. Глубокая, темная синева, подсвеченная огнями большого города. Ночь безоблачная, но звезд не видно. Небо засвечено. Они находятся практически в самом сердце ЛА, хотя и далеко от шума мегаполиса. — Что ты думаешь о звездах? — Мы в Голливуде, Большой Билл. Здесь нет никаких звезд. Вот это ирония, да? — Просто посмотри на небо, Ричи. Сделай одолжение. — Хорошо. Расскажи мне о небе. — Ну что ж, люди глядели в него сотни тысяч лет. Мы так долго пытались объяснить себе смысл всего сущего. Некоторые уверены, что выяснили. Другие об этом вообще не думают. Это величайшая загадка — что кроется там, для чего все это. Для чего мы здесь. Говорят, все предопределено. Богом или звездами, неважно. Людям нравится верить в судьбу. С начала времен мы смотрели на звезды, и звезды внушали страх. С начала времен смысл человеческого существования заключался в желании обезопасить себя. В средние века считалось, что звезды — прорехи в небесном полотне. Но теперь нам известно, что это гигантские шары пылающего газа. И это знание тоже пугает. И теперь мы боимся, что наши открытия и определения на самом деле окажутся ложными. И мы снова бьемся над этими загадками. А если не хотим думать о звездах, заглушаем их свет огнями больших городов. — Боже, Билл. Это настолько поэтично на твой взгляд. Билл хмыкает. — В звездах нет поэтики, Ричи. Что бы ни говорили. Поэзия — в нас самих. Звезды просто есть, неважно, что мы о них думаем. Нам с тобой тоже нет определения. Так что мы можем создать его сами. Это я имею в виду, когда говорю, что не могу сказать тебе, кто ты. Ты должен выяснить это сам. Ричи чувствует сильный дискомфорт. Пустое ночное небо нависло над ним. Он усмехается, потому что не знает, как реагировать. — Это и есть твои новости, Билл? Ты готовишь сай-фай блокбастер? Это был сценарий? Ты готовишь мне роль? — прошу. — Я беру тайм-аут, вот в чем дело. — Что случилось? Ты болен? Билл отмахнулся. — Должно же быть у человека право на интроспекцию. — Просто расскажи новости. Билл достает из кармана листок бумаги и передает его Ричи. Тот поднимает его на свет. — Это…? — Эхография. — А… Одра… о, Господи. — Я буду папой, — улыбка Билла сияет. — Это твой ребенок? — Это мой ребенок! Ричи пытается осознать. Он смотрит на снимок будущего малыша Филбро. Причина интроспекции. Осмысление существования. — Я так счастлив за вас, — говорит Ричи. — Сколько уже? — Пятнадцать недель. Люди некоторое время хранят это в тайне на случай… ну ты знаешь. У нас до этого было несколько безуспешных попыток. Мы начали бояться, что ничего не получится. Но удалось. Первый триместр прошел без проблем. Врач говорит, мы уже можем объявить. Ты первый, кому я сказал. — Почему вы не сообщили об этом вместе? — Она хотела, чтобы тебе рассказал я. И я, ох, хочу сказать т-тебе кое-что еще. Она думает, лучше тебе услышать это от меня. — Что такое? — Одра уехала не только повидаться с родителями. Она смотрит дома́. — Дома́? — Мы собираемся переехать в Вермонт. — О. — Но это н-не навсегда, мы не собираемся п-продавать этот дом. Просто… — Ты не хочешь, чтобы ребенок рос в свете софитов. — Да. — Понимаю. Это губит детей, портит, они растут потерянными, с ощущением ужасной пустоты и печали, не могут найти счастье, или смысл… — Ричи, стой. Я не о том. Ты знаешь, что я не это имел в виду. — Нет, это… Я слышал, в Вермонте хорошо. Подходящее место, чтобы растить детей. Приятное и спокойное, и я уверен, что там отличные частные школы и природа, и все, что обеспечит ребенку замечательное детство. Все хорошо. Все здорово. Все нормально. У меня четверо друзей, и двое из них переезжают на другой конец страны. Это не честно по отношению к Биллу. Это большое событие. Это его время. И Ричи отбирает его. Он делает все наоборот, вопреки советам книги, и не знает, как остановиться. Он не сразу осознает, что плачет.  — Черт возьми. Прости меня, Билл. Билл поднимается и обнимает Ричи. Они не обнимались с той самой ночи на афтепати. Ричи прижимается щекой к его плечу. — Я люблю тебя, Ри-Ричи, я н-никогда не п-перестану быть твоим другом, — быстро и сбивчиво говорит Билл. — Т-ты же знаешь, да? — Знаю, — нет. — Прости меня за то, что я наговорил. Я правда счастлив за вас, правда. Ты будешь замечательным отцом. Детям необходим хороший отец. Билл отпускает его и улыбается. — Ты правда считаешь, что я буду хорошим папой? — Ты будешь потрясающим папой. Они проводят остаток вечера за игрой в Скраббл. Билл каждый раз побеждает. И все хорошо. Прошло четыре месяца с поездки в Нью-Йорк. Сегодня первый день осени. Ветра в Санта-Ане горячие, сухие, а воздух странный, как будто бы тяжелый. Но это не важно, Ричи редко выходит. Он вернулся к Стэну и Майку и, скорее всего, останется на некоторое время. Он не может вернуться домой. Он пока не готов. Никто и словом не обмолвился, но Ричи знает, что всему есть предел, и надеется только, что он не наступит в ближайшее время. Поиски дома в Вермонте проходят успешно. На самом деле, прошли успешно. Пару дней назад они выбрали домик в пригороде Монтпилиера. Дом весьма скромный, потому они и положили на него глаз. О переезде не объявят до премьеры фильма, но Одра все больше времени проводит у родителей. Это хорошо для ребенка. Ричи постоянно себе напоминает. Он скучает по ней. Очень. Скоро они с Биллом уедут. Но все нормально. Все в порядке. Еженедельные ужины уже давно не еженедельные. Вскоре станут собираться только по праздникам, а когда-нибудь перестанут вовсе. Ничто не вечно. Не для Ричи. Сегодня все ужинают в гостях у Стэна и Майка. Ричи помогает Майку на кухне. За месяц он значительно прокачал некоторые скилы. Научился, наконец, водить и купил машину. Но этот навык пока не развивает, потому что ему особо некуда ездить. Ричи фокусируется на вкусе еды. На аромате парфюма Одры. Поддерживает равновесие, как советует книга. Нужно концентрироваться на приятных ощущениях. Видит Бог, их достаточно в этом доме. Одра больше не прячется. Они с Биллом еще не объявили о ребенке официально, но таблоиды уже подняли волну. На этой неделе ее фотографии с округлившимся животом появились на обложках Ok! , Star и People. Продюсеры Билла вопят, что это «самый, черт побери, охрененный маркетинговый ход». Одра усмехается, но не отрицает, и тут уже не поспоришь, что вся эта шумиха здорово подтолкнет продажи. Когда состоится премьера, Одра будет на девятом месяце беременности, и Билл будет рядом, будет поддерживать ее под руку — идеальная маленькая семья на красной ковровой дорожке. А потом они сбегут. Билл снова засядет писать. Одра будет заниматься ребенком. Они приглашают Ричи в гости, когда ему только захочется, но Ричи не дурак. Только двадцатипятилетнего ребенка вдобавок к новорожденному им там не хватало. Ричи почти ничего не ест. — А как там Эдди? — спрашивает Одра. Стэн многозначительно смотрит на нее. Он, как всегда, во главе стола. Он утверждает - это потому, что он левша, но Ричи предполагает, что ему нравится основательность подобной позиции. — И мы снова будем делать вид, что это нормальная тема для беседы? — спрашивает Стэн. — Мы вечно притворяемся, что ты не пассивно-агрессивный мудак, так что почему бы и нет, — одергивает Ричи. Билл откашливается. Стэн сдает назад. — Окей. Конечно. Отлично. Расскажи нам, Ричи. Как там твой друг? — актер в нем умер давно и навсегда, зато он превосходный экономист. — Эдди в порядке. Мы в порядке. Все нормально, — отвечает Ричи, уставившись в стену, и широко улыбается. Ничего не в порядке. Они все еще общаются, но совсем не так, как раньше. Наступила осень, начался новый семестр, у Эдди нет ни минуты свободной. Он больше не работает барменом, не работает репетитором, он сосредоточился на учебе. Если все пойдет по плану, в этом семестре ему удастся закончить. Эдди сильно отдалился, и Ричи пытается убедить себя, что это просто стресс, но не может поверить. Ричи хочет быть с Эдди. Эдди не хочет быть с Ричи. Все так ясно и просто, так смешно и чудовищно. — Это хорошо, — говорит Одра. — Я так рада за вас. Почему ты не пригласишь его в ЛА на выходные, например? Я бы с удовольствием с ним познакомилась. У Стэна дергается глаз. Майк бросает на него предупреждающий взгляд. Майк и Билл по-прежнему относятся к отношениям с Эдди скептически, но не спорят. Одра приняла ситуацию. Стэн даже слышать об этом не хочет. — Ну, он очень занят, — говорит Ричи. — Учеба, работа, очень много забот. — А на День благодарения он работает? Может, у него получится приехать? Мы с Биллом, правда, собираемся в гости к моим родителям на пару дней, но Эдди будет свободен с двадцать первого по двадцать пятое, и вам определенно стоит попробовать это устроить. — Как ты узнала, когда он будет свободен? — Я посмотрела расписание NYU, когда ты мне сказал, что он там учится, — Одра подмигивает. Стэн просит его простить и удаляется в уборную. — Извини его, — просит Майк. — Ты знаешь, какой он тревожный. — Тревожный, — говорит Ричи. — Точно. Ему не за что извиняться. Эдди не приедет, даже если я буду умолять. Не будь Ричи таким подавленным, он бы отпустил шутку. На самом деле, я умоляю его постоянно, когда мы занимаемся сексом по телефону. Прежний Ричи похабно пошутил бы, это его натура. Да? Но я же давно так не делаю. С тех пор, как Голливуд откусил и проглотил огромный кусок моей личности, и от меня совсем ничего не осталось. Да. Но когда я встретил Эдди, я снова стал похож на себя прежнего. Конечно, конечно. — Ты уверен? Ты его спрашивал? — Бесполезно, — надумывание, надумывание, надумывание. Он слышит, как орет на него книга из гостевой комнаты. Он не желает меня видеть, хочется сказать, но озвучивать это слишком больно. Телефон диньгает. Эдди 19.32 Мы можем поговорить сейчас? Ричи извиняется и уходит в гостевую комнату. Некоторое время он просто смотрит на телефон, а потом звонит. Эдди отвечает моментально. И не говорит «привет», или «да», или «как ты?». Он говорит: — Я не спал ни с кем два месяца. — О… — Я думаю о тебе постоянно. Мне грустно из-за того, что мы больше не разговариваем, как раньше, и я вспоминаю, как ты смотрел на меня в баре, и о том, какой ты красивый, и я готов поклясться чем угодно, что ты был бы красивым, если бы и не делал никаких операций. Ты нравишься мне, Ричи. — Ты мне тоже нравишься, — нетвердо, не хватает дыхания, но совершенно искренне. — Очень нравишься. — Я больше так не могу. У Ричи мороз по коже. — Как ты не можешь, Эдди? Я ничего не понимаю, и я устал пытаться выяснить, что происходит. Объясни мне. Пожалуйста. — Я не могу быть твоей тайной. Ты нравишься мне слишком сильно. — Тайной? Эдди, я изо всех сил старался стать к тебе ближе, но ты даже не хочешь видеть мое лицо, когда мы разговариваем. — Так мне легче. Так легче притворяться, что я тебя не люблю. — Любишь? — Да, идиот. Я просто… Сегодня годовщина смерти моего папы. Я не знаю, что бы он подумал, если бы видел меня сейчас. Я не знаю, как бы он относился ко мне, если бы знал, что я гей. Не знаю, что думал бы, если бы знал, что иногда я крашу глаза. Но я хочу надеяться, что он не стал бы переживать. Что он любил бы меня. Что принял бы. Я повторяю себе это каждый день, но правду я никогда не смогу узнать. Все, что я знаю — он женился на женщине, которую не любил. На женщине, которая не уважала его. На ужасной женщине, которая стала еще хуже после его смерти. И я думаю — по крайней мере, безумно на это надеюсь — он не хотел бы, чтобы я совершил ту же ошибку. И я заслужил. Я достоин любить и быть любимым. — Эдди, я люблю тебя. — Ты не понимаешь. Я хочу быть с тобой. — Так будь со мной! — отчаянно кричит Ричи. — Просто будь со мной. Это все, чего я хочу. — Мы вместе — что это значит? Хороший вопрос. Сложный вопрос. Вопрос, на который Ричи не знает ответа. Поэтому изображает идиота: — Это значит, что мы встречаемся. Это значит, что ты мой парень, а я — твой. — Ты знаменитость. — Да. — Ты скрываешь свою ориентацию. — В этом все дело? — Нет. Да. И да, и нет. — Эдди. — Да, я несу бессмыслицу. Знаю… а может, и нет. Все это слишком, Ричи. Я не знаю, как это выразить. — Приезжай в ЛА. — Ричи… — Позволь мне взять билеты. Я знаю, что вопрос денег для тебя неудобный, но мы разберемся. Просто позволь мне купить билет, я возьму и для Бев с Беном тоже. Почему бы вам просто не прилететь сюда и… и… — И что? Что, если я соглашусь? Покажешь мне город? Поведешь на свидание? Горло у Ричи сжалось так, что невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть, и хочет он сказать «да», но давится словом. — Не думаю, что сможешь, — говорит Эдди. — Ты до сих пор не заявил о себе. Почему? — Это непросто. Я не… У меня нет нормальной жизни. — Я знаю. В этом вся беда, так? Боже, я так долго не разрешал себе сближаться с людьми. И в конце концов, из всех людей на свете, я влюбился в тебя, Ричи. В того, кого знает весь мир — все, кроме меня. В того, кто может быть со мной только по телефону. — Не знает меня никто. Никто на свете. Не приезжай в ЛА. Я прилечу в Нью-Йорк, или… или… мы можем поехать куда-то еще… куда-нибудь далеко, — Ричи пытается ухватиться за соломинку. Он не может потерять Эдди. Не может. — Я люблю тебя, Эдди. Я, блядь, люблю тебя, и ты меня тоже, ты сказал, что любишь. Пожалуйста, не надо… Он закусывает щеку изнутри. — Ричи… — Радио-диджей. — Что? — Пару месяцев назад ты спросил, кем я хотел бы стать. Я стал бы диджеем на радиостанции. Ставил бы любимую музыку, а в перерывах шутил бы и нес ерунду, чтобы развеселить народ. Да, это тоже шоу-бизнес, но тут я мог бы жить по собственным правилам. Был бы своему лицу хозяином. Об этом я мечтал. И Эдди делает самое дурацкое, что вообще можно сделать в такой ситуации. И самое прекрасное. Он смеется. — Это я могу себе представить. У тебя отлично получилось бы, ты был бы в этом хорош. Ричи накрывает волной облегчения. — Этот разговор можно как-то поправить? Потому что я не хочу, чтобы он запомнился тяжелым. — Я тоже не хочу, чтобы он таким запомнился. — Не знаю, к чему мы с тобой пришли. Эдди молчит очень долго. — Я прилечу в ЛА. Ответ на выдохе вырвался откуда-то глубоко из груди: — Правда? Ты правда готов? — Ну конечно, я всегда готов. Это была пошлая шутка, уловил? — Уловил, — Ричи смеется. — Я прилечу в ЛА, но у меня есть условия. — Какие? — Я сам куплю билет. Мы пойдем на свидание. И я буду жить у тебя. И прямо вот так Эдди разрушил все собственные правила и жизненные установки. — Да. Да — на все. Я люблю тебя, Эдди. Я так тебя люблю. Когда Стэн вышел из уборной, он слышал этот телефонный разговор, и Ричи был на грани слез и истерики. Поэтому он остановился за дверью, готовый утешить Ричи так, как всегда утешал. Он был не готов к любовным откровениям. Не готов оказаться невостребованным. Прошло пять месяцев с путешествия в Нью-Йорк, и все стало рушиться. Все началось с сообщения: Миссис Деннинджер, 10.28 Поздравляю. Тебя шантажируют. Приезжай скорее. Это значит — немедленно. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы все узнали, что ты гей и торчок. Ему всего-то нужно сделать скриншот вашей переписки или записать разговор, он может разрушить твою жизнь. Билл предупреждал. Семейные секреты. Гадости о коллегах. Гадости о друзьях. О фанатах. О наркотической зависимости. О депрессии. Об отсутствии цели. Фотки члена. Обнаженный, со всех сторон. Видео, где он говорит пошлости. Видео, где он мастурбирует. Видео, где он умоляет. Признания в любви. Все это. И Ричи звонит Эдди, оставляет ему голосовое, примерно такое: Ты мне обещал. Ты говорил, что любишь меня. Я… Я даже не знаю, что сказать. Почему ты так поступил? Потому что я еще не совершил каминаут? Или все это было враньем, от начала и до конца? Ты с самого начала знал, кто я такой, да? Хоть что-нибудь было правдой? Все, что ты говорил… иди на хуй. На хуй со своими историями о смерти отца и об издевательствах твоей матери, и о парнях, которые тебя били за то, что ты гей, на хуй все это фальшивое дерьмо, которое ты говорил. Сука. Он отключается, и телефон летит через всю комнату. Звонок, звонок, звонок, но он не отвечает. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Эдди. 10.45, 10.46, 10.47. На стене в кабинете миссис Деннинджер висит репродукция Миро. Однажды Ричи спросил, что это за картина (Деннинджер его пугала, как, наверное, и всех остальных, и он думал, что беседы могут помочь; не помогли). Она сказала, что картина называется «Шифры и созвездия, влюбленные в женщину». Линии, точки, звезды тут и там. Фаллические символы. Вульва. Желтые и зеленые белки, радужки обведены красным, зрачки-мишени. Бессмысленный рисунок, который должен иметь смысл. Но миссис Деннинджер не потрудилась его объяснить. Эта репродукция играет роль. Висит над столом и пялится на тех, кому не посчастливилось быть по другую сторону. Ричи заставляет себя смотреть на Деннинджер, только бы не на этот страшный рисунок, пробирающий до костей. Ему вдруг приходит в голову, что это не просто картина, а дурной знак. Кожа зудит. — Так, — сухо говорит миссис Деннинджер. — С чего бы начать? Ричи отвел взгляд. Рисунок таращился на него, пока он снова не посмотрел на Деннинджер. Ей восемьдесят пять лет, но на вид, наверное, около семидесяти. Волосы-блонд, незаметный макияж. Она носит одежду с восточным принтом и Берберри, и только приглушенных оттенков. Сливовый, пюсовый. Красновато-коричневый. Она курит прямо в кабинете, хотя в Калифорнии это запретили двадцать три года назад. А она даже не открывает окно. — Сто тысяч, — говорит она, подкуривая. — Столько они хотят. Непонятно. Неоправданно мало за все, что Эдди успел собрать. Он может получить миллионы. — То есть, по сотне на каждого. В общем, три сотни. — Три? Эдди, Бев и Бен. Все они в деле. Ричи сгорает от унижения, неловкости и беспомощности. Сердце разбито. Она говорит: — Мелкое мошенничество. — Мелкое? — Ричи плачет. Он ничего не может с собой поделать. Из груди вырывается полузадушенный всхлип. — Ты можешь поплакать, только, пожалуйста, следи за собой. Пожалуйста, вытри нос. И постарайся не опухнуть. Не надо всхлипываний и прочих неловких звуков. Это нелепо. И как ты узнал, что их было трое? — Я… Потому что я познакомился… Они мне понравились… потому что… потому что… — О, дорогой. Ты усложняешь мне работу, когда так себя ведешь, Ричард. Во мне нет материнского инстинкта. Никогда не любила детей, и не люблю слез. Знаешь, в 1963-м, когда я начинала карьеру, я была единственной женщиной в бизнесе, который был, по сути, мужским клубом. Впрочем, с тех пор ничего и не изменилось. Когда я вступила в игру, это напугало некоторых серьезных парней. Они думали, что все юные старлетки побегут ко мне. Так они и делали, но сворачивали после первой же встречи. Нет, я всегда работала только с устоявшимися актрисами в возрасте. И с молодыми актерами, которые действительно очень хотели, чтобы я их представляла. Меня кормят старухи и мальчики. Как думаешь, почему? Ричи всхлипывает. — Я сама до конца не разобралась, — признается миссис Деннинджер. — Я понимаю женщин. Они хотят кого-то равного себе. Я успешна в своей работе благодаря своей жесткости. Женщины должны быть жестче мужчин, чтобы удержаться в шоу-бизнесе как можно дольше, до морщин и седин. Меня называют голливудской Железной леди. Я не мамочка. Я не занимаюсь поддержкой и контролем. Я приношу клиентам хорошую работу и хорошие деньги, а все остальное — не мое дело. Вот так я работаю с женщинами. Но мужчин Голливуд убивает иначе, в этом я убедилась. Америка не знает, что делать с эмоциональными мальчиками. И мальчики это чувствуют, пусть и осознают не всегда. Они чувствуют, что должны вести себя мило, глупо и смешно. До тех пор, пока люди не начнут смеяться не вместе с ними, а уже над ними. Ведь так, Ричард? И эти мальчики приходят ко мне. К женщине, которая будет говорить им, что делать. И дети-звезды — худшие клиенты. Всю жизнь они творили, что вздумается. Джонатан Брандис, Ривер Феникс — мы видели, как они уничтожали себя. Теперь, Ричард, скажи — предстоит ли мне наблюдать, как с тобой произойдет то же самое? То, что ты сделал, как минимум безответственно. — Он говорил, что любит меня, — шепчет Ричи так тихо, что сам не уверен, произнес ли это вслух. Эти слова — не для «Шифров и созвездий». Но Деннинджер слышит. У нее невероятно хороший слух. Она прочищает горло. — Кто? — Эдди. — Кто такой Эдди? — Эдди… Может, он соврал насчет имени. Я не знаю. Как он мог врать? Как все это может быть враньем? Все, что он говорил… Блядь! Я просто… Я даже уже и злиться не могу. Деннинджер смотрит внимательно. — Ричард, давай-ка кое-что проясним? — О чем вы? Деннинджер открывает ящик стола и достает глянцевые фотографии. Это он — в клубе. Вот он спускается по лестнице. Он смотрит на гоу-гоу. Он рядом с дилером. С пакетиком в руках. С пакетиком в кармане. Он у барной стойки. Он покидает заведение вместе с накрашенным мужчиной, одетым в узкие кожаные штаны. Все, наконец, стало на свои места. — Ты был в клубе — очевидно, гейском — и купил кокаин. В конце концов, надеюсь, что кокаин. Если ты подсел на героин, ты уже покойник. — Я не… — Рада слышать. Теперь, думаю, буду разбираться с мошенниками. Три человека идут в клуб в Даунтауне, один распространитель и два сообщника. Они выбирают жертвой кого-нибудь легковерного, и дилер с сообщником разыгрывают перед ним безопасную сделку. Затем дилер предлагает «цели» пакетик, а второй сообщник, прячась в толпе, незаметно снимает все это на камеру. После этого они ждут, пока «цель» покинет клуб, а потом угрожают выложить фотографии в интернет. Уверена, это работает не чаще, чем в двух случаях из десяти. Если мошенники не знают человека, где он работает или как связаться с его семьей, угроза просто бессмысленна. Допустим, они получают за ночь пятьдесят баксов. От людей, которые пугаются и не успевают подумать, прежде чем открыть кошелек, насколько бессмысленны такие угрозы. Это глупая и малодоходная игра. Если, конечно, мошенникам не повезет наткнуться на знаменитость. Большую, всем хорошо знакомую и очень богатую. А если они ловят ее в гей-клубе — это еще и вишенка на торте. Тут у них получился полный набор. Тот, кого знают все. Тот, чья сексуальная ориентация однажды уже подняла шумиху в прессе. Тот, кто прежде подозревался в употреблении наркотиков. И три идиота получили доказательства. Предполагаю, что они до сих пор сидели с этими фотографиями и раздумывали, куда бы их отправить. Но они, кажется, не совсем дураки. Намного больше получат шантажом. Мошенники. В тот день, пять месяцев назад, покидая клуб, Эдди указал вышибале на дилера и сообщил, что он мошенник. Ричи и думать об этом забыл. И вот как все обернулось. Ты же не покупал у него, нет? Телефон в кармане нагрелся. Голова кружится. Невозможно сосредоточиться. Попытка успокоиться. Полуулыбка. Объятия. Кокаин. Ричи не может собраться. Не помнит, как дышать. Он не может объяснить, что даже не виноват. Он не в силах открыть рот. — Твоя карьера переживет наркотики. Будет тяжело, да, но когда-нибудь это забудется. Если мы правильно все обставим, мы даже сможем вызвать сочувствие. Но насчет этого, — она постукивает пальцем по фотографии Эдди, — я не уверена. Сложно предугадать, как подобное может обернуться в конце концов. Шума точно будет много. Публика никогда не отцепится, все мы помним провалы в музыкальной индустрии. Еще все эти социальные сети и блогеры с их дерьмом. Тактика горилл. Все ради контента. Живи быстро и дико, умри быстро и глупо. Ты в курсе, что некоторые артисты запомнились скандалами. Лупе Велез захлебнулась в унитазе. Клара Боу переспала с футбольной командой. Рамон Наварро умер с инкрустированным бриллиантовым дилдо в глотке. Неважно, правда все это или нет, но очень непристойно. Но теперь их едва ли помнят. Вот поэтому меня любят старые звезды. Им удалось пройти через грязь Золотой эпохи, зная, что могут рассчитывать на мою защиту. И это то, от чего я так старалась тебя защитить. Меня не волнует, чем ты занимаешься в свободное время. Мне все равно, женщины тебе нравятся или мужчины, и если ты говоришь, что тебе нравятся и те, и другие, это приемлемо. Если скрывать ориентацию тебе так невыносимо, мы можем придумать неплохой, социально приемлемый способ открыться. Но если всплывут эти фото, тебя поднимут на смех. Если ты будешь встречаться с кем-то подобным, — снова стучит пальцем по Эдди на фото, — скандал никогда не утихнет. Так что я скажу им, что мы заплатим. Я составлю договор о неразглашении и заставлю их его подписать. Для тебя триста тысяч долларов — большая сумма, не важно, насколько ты богат. Похоже, самое время тебе поговорить со своим бухгалтером, как думаешь? Ричи не знает, что тут еще сказать, поэтому поднимается и направляется к выходу. — И еще одно, — говорит Деннинджер, — сотри с ногтей этот лак, пока люди не увидели. Я не желаю видеть подобное больше никогда. И я запишу тебя к парикмахеру на завтра. Вчера я получила предложение на серию роликов для БМВ. Обсудим это на следующей неделе. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Эдди. 11.57. 12.32. 13.00. Офис Стэна ничем не напоминает офис миссис Деннинджер. Контора «Бернтал, Джонсон и Урис» обосновалась в Даунтауне, в красивом здании колониального стиля. Оно было построено в двадцатых годах, а в девяностые реконструировано под рабочее пространство. Но это по-прежнему старинный дом. Когда-то кабинет Стэна был гостиной. Он оформлен в южнокалифорнийском стиле, и в нем есть камин. Здесь кожаные кресла, дубовые полы и картотечные тумбы. Шкафы с любимыми книгами. Стены теплого кремового оттенка и персидский ковер, немного потертый в углу, где стоит рабочий стол Стэна. Кабинет не внушает страх, не давит. В нем чувствуется характер Стэна, а тот логичен, практичен, самодостаточен и на удивление скромен. Здесь потолочный вентилятор — лопасти чуть слышно пощелкивают, когда крутятся. И диван в углу, на котором Ричи дремал не раз. Увлажнитель воздуха. Коллекция записей Бенни Гудмана. Пишущая машинка Ремингтон 1932 года выпуска, с очень широкой кареткой. Стэн слегка эксцентричен, вне всяческих сомнений. Стэн вырос в состоятельной семье. Его отец был деканом Факультета иудаики в Калифорнийском университете. Его мать-юрист сделала миллионы, представляя штат в суде против компании Big Tobacco. Это именно благодаря ей в Калифорнии ввели запрет на курение в общественных местах, который полностью игнорирует миссис Деннинджер. А еще мама Стэна дружит со старшим бухгалтером в «Бернтал, Джонсон и Урис», и тот им здорово помог, чем Стэн не гордится, но, тем не менее, смирился. Стэн работает здесь с двадцати двух лет. Ричи был его первым клиентом, но довольно скоро их стало много. Чего и стоило ожидать, потому что Стэн хорош в своем деле. Нужно обладать особым складом ума, чтобы сразу после колледжа суметь управляться с финансами мультимиллионеров, и Стэн преуспел. В прошлом году он занял первое место в топе «Тридцать до тридцати» — в издании, о существовании которого никто не имеет понятия, кроме бухгалтеров. Стэн повесил вырезку со статьей на стенку, рядом со своим дипломом. И конечно, здесь стеклянная витрина с уймой фотографий. На каждой из них присутствует Ричи, так уж получилось. Одна из них — из частной начальной школы, где они и познакомились. А вот Ричи на Бар-мицве Стэна, кусает халу. А вот он на выпускном Стэна. А еще на одной Ричи улыбается, глядя, как Стэн с Майком целуются под цветочной аркой на их свадьбе. Короче говоря, кабинет Стэна — знакомый, родной и безопасный. Обычно. Сейчас это не так. Сейчас это поле битвы. — Ты сказал мне, что не употреблял! — Стэн красный от злости, на шее вздулись вены. — Ты мне клялся! — Я не употреблял! — спорит Ричи. — Деннинджер прислала мне ебаные фотки! — Они подставные, мудак! — он, наконец, обретает голос. — Я… Ебать. Я не употреблял наркотики! Тот парень подошел ко мне и предложил, сунул пакет мне в карман, но клянусь Богом, я отдал его обратно. Я, блядь, чист. Уже три года как. Фотки, сука, подставные. Я, блядь, вернул ему. — Ричи. — Ты ведь не веришь мне, так? — Это не важно. Все равно у них есть фотки, на них ты с пакетом в руках, на них пакет у тебя в кармане. — Не важно, веришь ты мне или нет! Я не юзал! Черт побери, почему ты просто не можешь поверить мне на слово, Стэн? Мне это сейчас охуеть как нужно. Мне охуеть как нужна была твоя поддержка все эти месяцы, но я не получил ее ни грамма. — О, так мы теперь о нем говорим, да? — Стэн хватает распечатку фотографии. Ту, что с Эдди. Несколько часов назад Ричи был уверен, что Эдди предал его. Он обвинил Эдди во всех смертных грехах. Он просто в ужасе оттого, что потерял его, но даже не может найти в себе смелость ответить на звонок. Эдди, которого Стэн всегда ненавидел. — Не говори об Эдди. — Вы не вместе. Окей? Ты встретил этого парня в баре, у вас один раз был секс, а теперь ты считаешь, что у вас с ним любовь. Раскрой глаза: он не поможет тебе исправить жизнь. Что бы ты там себе ни надумал, это нереально. Ты склонен романтизировать вещи. — Я склонен романтизировать? Я? Ты встретил своего мужа в гребаном розовом саду! Стэн сжимает челюсти. — Тебе нужна помощь, Ричи. Если ты это признаешь, ничего страшного не случится. У тебя была очень тяжелая жизнь, и ты ни в чем не виноват, но с тобой что-то не так, и ты это знаешь. Навязчивые мысли, боязнь одиночества, импульсивность, тревожность, проблемы с самоидентификацией, инцидент со снотворным, который ты отрицаешь, деструктивное поведение, наркотики, и сейчас — эти «отношения»… — Не смей говорить о них в таком тоне! — Бросай все это дерьмо, Ричи. Я подыскал несколько вариантов, которые могут помочь. — Что ты несешь, какие варианты? — Места со специалистами. Где тебе помогут, и станет легче. — Ну вот, ты наконец-то сыт по горло. Я знал, что это произойдет. Я знал, что тебя достало мое присутствие в твоем доме… — Я этого не говорил! Я просто… Я волнуюсь о тебе каждый чертов день. Когда у Ричи случится очередной нервный срыв? Когда Ричи снова решит наглотаться снотворного? — Ты считаешь, я двинутый? — Это какая-то нескончаемая конфронтация. Я считаю, что у тебя есть симптомы. Тебе нужно лечиться и прекратить всю эту херню. — Я лечусь! Я купил эту сраную книгу! Я не хотел тебе говорить, потому что ты, блядь, всегда меня жалеешь, но я работал над собой все это время! — Что бы там с тобой ни было, тебе необходимо что-то посерьезнее, чем книга. Ричи не может удержать слезы. — Блядь, — говорит Стэн. Он падает в кресло и проводит пальцами сквозь кудри. — Я не должен был высказывать это вот так. Я не пытаюсь тебя никуда поместить. Я просто считаю, что специальная программа в частном учреждении, с дружелюбным персоналом и хорошим психиатром пойдет тебе на пользу. Только на месяц или на два. Как отпуск. — На хуй все это. Мне стало лучше, но ты даже не заметил. Ты не думаешь, что я могу измениться. Я знаю, что не думаешь. Можешь перестать притворяться. — О чем ты говоришь? — Ты сказал, что знаменитости перестают взрослеть, прославившись. Ты считаешь меня гребаным младенцем. — Я не знал, что ты это услышал. — Ты реально в это веришь? — Я знаю тебя очень давно, Ричи. — Это, блядь, не ответ. — Какого ответа ты ждешь? Честного? — Знаешь, что? Ты говоришь, что знаешь, насколько тяжелая у меня была жизнь, но на самом деле ты не имеешь ебаного понятия. Ты не представляешь, каково быть мной. Ты не знаешь, что мир со мной сделал. — Ты думаешь, что твоя боль так велика и прекрасна, что ни с чьей не сравнится. Но тебе никогда не приходило в голову, что ты, может, настолько зациклен на том, как тебя обидел мир, что даже не замечаешь, когда делаешь больно другим людям? — Кому я сделал больно? — Я не собираюсь об этом говорить. — Нет, серьезно. Кому я сделал больно? — в глазах у Ричи потемнело. Они приближались к опасной черте семимильными шагами. К точке невозврата. — Ты хочешь конфликта? Хорошо. Будет конфликт. Кажется, я все понял. Причину. — О чем ты говоришь? — Все не потому, что ты не хочешь видеть меня с Эдди. И не потому, что ты не хочешь видеть, как мне больно. И не потому, что ты думаешь, что я не здоров. Нет, все дело в том, что ты не хочешь видеть меня с кем угодно, кроме себя. Ты никогда не возникал, пока я встречался с женщинами. Сейчас я с мужчиной, и все, о чем ты можешь думать, что не с тобой. Стэн поднимается. Кресло катится прочь. Останавливается у края ковра. — Прошу прощения? — Это так! Ты, блядь, так и не смог меня забыть. Ты был мной одержим все детство. Ты был до охуения влюблен в меня, и до сих пор влюблен. — Пошел вон из моего офиса. — Я прав, не так ли? Майк знает, что ты в меня влюблен? — Убирайся! — Нет. — Иди на хуй. Ричи толкает его. Стэн бьет его. Обручальное кольцо рассекает Ричи губу. — Ты проебался, Стэн. Понимаешь? Ты в браке, но влюблен в лучшего друга. Поэтому ты хочешь упечь меня куда подальше? Потому что ты не можешь выдержать того, что мы не вместе? — Ты осознаешь, что говоришь, или просто пытаешься ударить побольнее? В любом случае, на хуй. Ты слышишь, Ричард? На хуй тебя, ты, инфантильный сопляк. Иди на хуй, как друг и как клиент, — Стэн вынимает из кармана ключ и идет к картотеке. Он открывает верхний ящик, выгребает его содержимое и бросает в Ричи. — На! Это все твое, Тозиер! Твои закладные, закладные твоей матери, доверенности, все записи о расходах, все здесь! Ни одного ебаного цента мимо! Теперь это все твоя, блядь, ответственность. Надеюсь, ты и правда такой умный, каким притворяешься, учитывая, что ты этих отчетов и в глаза ни разу не видел. Удачи, блядь. — Стой… — Нет. Сейчас ты съебываешься и оставляешь меня в покое. Лечись, не лечись. Какое мое дело. А теперь убирайся из моего кабинета. И если, когда я вернусь домой, я обнаружу там тебя или хоть одну твою шмотку, я вызову полицию. Просто, блядь, рискни. Юные Ричи и Стэн улыбаются с фотографии вслед, когда он уходит с пачкой бумаг на руках и с кровью на подбородке. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Эдди. 13.00. 14.30. 15.00. Ричи звонит Биллу. Билл не берет. Ричи звонит Биллу. Билл не берет. Ричи звонит Биллу. — Р-ричи, я н-н-не могу сейчас разговаривать. — Мы со Стэном разругались. Мне нужно к тебе сегодня. — Я у-уезжаю в Вермонт. — Ты не можешь просто свалить, не предупредив. Мне нужен кто-то рядом. Боже, Билл, дело плохо, так что, пожалуйста… — Я н-н-не могу. Что-то с-случилось. — Что? — выдыхает Ричи. — М-мама Одры т-только что звонила. Ее за-за-забрали в больницу несколько часов назад. У нее кро-кровотечение, и они со-собираются делать экстренное к-к-к-к-… Сердце Ричи упало. — Кесарево? Но она же только на шестом месяце. Это… Боже, Билл. Все будет в порядке? — Они не з-знают. Слушай, я д-должен идти. Я не м-м-могу пропустить рейс. Связь обрывается до того, как Ричи успевает сказать хоть что-нибудь в поддержку. Воздух в доме был спертый. Оно и понятно. Ричи не жил здесь почти полгода. Он бросает ключи от машины, бухгалтерские отчеты и сумку с вещами на диван. Он задумывается, а не сунуть ли руку в шредер. Допустим, это и есть симптомы, о которых говорил Стэн. Допустим, он и сам знал, что есть симптомы. Допустим, именно поэтому он купил себе книгу, предназначенную для людей с пограничным расстройством личности*. Кровь на подбородке давно засохла коркой, но губа начала беспокоить только сейчас. И он начинает плакать. Он плачет из-за ужасных голосовых, которые оставил Эдди. Плачет, вспоминая, с каким отвращением миссис Деннинджер тыкала пальцем в фотографии Эдди. Плачет из-за того, что наговорил Стэну. Плачет о Билле с Одрой и об их малыше. Обо всех этих чудовищных, необратимых вещах. Но больше всего — о себе. Теперь он остался один. Он не может перезвонить Эдди. Просто не может. Он позволяет вернуться всем этим опасным, ужасным, чудовищным мыслям, с которыми так долго боролся. Мысли о том, что его не существует. Мысли, что не имеет значения, существовал ли он. Он думает, если умрет этой ночью, это будет кинематографично. Что весь мир встанет с мест и поаплодирует. Сыграет сборный бэнд мертвых музыкантов. Ричард Тозиер найден мертвым. Ричард Тозиер передознулся перед клубом в Сайдволке. Ричи Тозиер захлебнулся в унитазе. Все, что он когда-либо в своей жизни делал, было спектаклем. Не имеет значения, что будет дальше. Не важно, что он задыхается, потому что Голливуд умеет красиво такое представить. Этакая жертва постмодерна, видите? Он прикидывает, почем продадут снимки его аутопсии. Прикидывает, побьет ли рекорд. Он смог бы сейчас подняться и выкрутить горелки, и позволить себе уплыть отсюда в беззвездное небо. Это будет красиво. В дверь стучат. Это Майк. Ричи впускает его. Майк ничего не говорит, просто проходит в дом, пересекает гостиную и скрывается в кухне. Он моет руки и хватает аптечку, которую Стэн оставил под раковиной несколько лет назад. Затем он открывает морозилку, выгребает горсть ледяных кубиков и ссыпает их в полотенце. Он возвращается в гостиную и смотрит на Ричи. — Садись, — говорит Майк. Ричи садится. Майк присаживается рядом и аккуратно приподнимает его голову. Стирает кровь с подбородка и обрабатывает губу. Закончив, прижимает к ней полотенце со льдом. Они не разговаривают, по крайней мере, пока. Они просто сидят рядом, с тяжестью на плечах. Ричи сдирает с ногтей лак. Одра накрасила их всего несколько дней назад, как раз перед поездкой в Вермонт. Маленькие изумрудные хлопья падают на колени. — Зачем ты здесь? — наконец, заговорил Ричи. — А как ты думаешь? — Стэн бы не прислал тебя. — Стэн меня не присылал. — Но ты слышал, что произошло. — Конечно. — Что сказал Стэн? — Ну, когда я пришел домой, я нашел его в нашей спальне, на нашей кровати. С красным лицом, опухшими глазами и мокрыми щеками, и он плакал так сильно, как я еще не видел, чтоб он плакал. Он сказал, что вы поругались. Он сказал, что наговорил тебе отвратительных вещей. Сказал, что ударил тебя, хотя знал, что ты этого не заслужил. Сказал, что не знает, зачем наговорил таких страшных вещей. Затем сказал, что ты ответил ему тем же. А затем — что ты продолжал говорить, все хуже и хуже. А потом он сказал мне, что ты его толкнул. А затем сказал, что ударил тебя. Сказал, что отказался с тобой работать. Что бросался в тебя вещами. И выкинул тебя из кабинета. И из нашего дома. — Он рассказал тебе, что я ему наговорил? — Да. Ричи долго молчит. Он забирает у Майка полотенце и кладет на кофейный столик. Лед растает, вода оставит разводы, но ему все равно. — Что ты обо мне подумал, когда мы познакомились, Майк? — Ну, я встречался с этим прекрасным, очень умным, совершенно потрясающим мужчиной, и он предупредил, что его лучшего друга бывает слишком много. — Стэн мудак. — Прекрати. — Или это я мудак? — Не обязательно кто-то должен быть мудаком. Ты должен перестать мыслить как максималист. — Говоришь как Стэн. — С парами в браке такое случается. — Майк смеется, но это не довольный смех. Ричи не уверен, какой. — Я знаю, что Стэн был влюблен в тебя. Знал еще до того, как он мне рассказал о том, что сегодня произошло. — Как? — Мы пара. Мы делимся друг с другом такими вещами. Через несколько месяцев после того, как мы начали встречаться, он рассказал мне, что был влюблен в тебя много лет. — И что ты думаешь по этому поводу? — Все нормально. Идея единственной истинной любви — миф. Стэн и я любили других. Как и большинство людей. Важно только то, что мы любим друг друга сейчас. — Пауза. — Я знаю, что ты тоже был в него влюблен. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Нет, понимаешь. Когда мы со Стэном начали встречаться, ты не очень-то хорошо это прятал. Он был первым, кого ты полюбил, и ты любил его очень долго. Но я хочу, чтобы ты знал, что он больше не любит тебя. Не как раньше. — Я… Я не имел… — Я знаю, что нет, но сказал. — Почему ты меня терпишь? Почему ты вообще стал со мной мириться? Ты действительно так его любишь? — Я люблю Стэна сильнее всего на свете, но я «мирюсь» с тобой не из-за него. То есть, вообще с тобой не «мирюсь». — Что это значит? — Что дружба не о том. — Ты не должен быть моим другом. Я не заслуживаю друзей. Майк вздыхает. — Невозможно все время быть жертвой, Ричи. И когда ты так говоришь, это именно то, чего ты добиваешься. Ты хочешь, чтобы я сидел здесь и убеждал тебя, что ты хороший человек, но я не могу. Хорошие люди не всегда хороши. Временами хорошие люди говорят ужасные вещи, чтобы сделать больно любимым людям. — Я… Мне жаль обо всем, что я сказал Стэну. Я так чертовски жалею. — Я имел в виду вас обоих. Он не должен был так говорить о вас с Эдди. Но сказал. — Я люблю Эдди. Я правда его люблю, и думаю, что сегодня все разрушил. Кажется, я разрушил много всего. Майк молчит. — Стэн думает, я болен. Он сказал, что хочет меня услать. — Я уверен, что он сказал не так. — Практически так он и сказал. — Слушай, Стэн никогда не простит себя за то, что не смог помочь тебе слезть с наркотиков, и не может простить себя за то, что не способен помочь тебе поправиться. Потому что это и есть Стэн, он помощник. Я годами пытаюсь убедить его, что это не то, что тебе нужно. Может быть, сейчас он наконец-то в это поверит. Майк встает. — Можешь… Можешь остаться сегодня здесь? Я не хочу быть один. — Мне нужно домой, Ричи. Я пришел убедиться, в порядке ли ты, и ты в порядке. Ты, может, так и не думаешь, но ты в порядке, — он берет ключи. — После того, что сегодня случилось, мне кажется, нам нужно побыть порознь. Несколько дней будет худо, всем нам. Билл написал мне, что произошло. Сейчас мы должны сосредоточиться на Одре. И поэтому я уверен, что с тобой все будет нормально. Ты не станешь причинять себе вред и не пойдешь покупать наркотики, и не исчезнешь, потому что нам всем нужно, чтобы ты был в порядке. — Все сложно, Майк. Очень сложно. — Знаю. Я люблю тебя, Ричи. Мы все тебя любим. — Я тоже тебя люблю, Майк. Майк обнимает его. И уходит. Ричи берет свою книгу из сумки и начинает вырывать страницы. Он рвет их пополам, на квадратики, на мелкие, как конфетти, кусочки. Он достает из шкафа Оскар. Снова отбивает ему голову. Он идет в спальню и достает стопку конвертов. Строчки, написанные аккуратным, разборчивым почерком Стэна. Он не смог разорвать конверты. Пропущенный от Эдди. Пропущенный от Бев. Пропущенный от Бена. 22.45. 22.46. 22.47. Лупе Велез и Адам Сэндлер и Пош Спайс и Лорен Бэкелл и Олив Гарден и Daily Mail и Рэй-Бэны и триста тысяч долларов и наркотики и мир вертится и вертится и вертится, и все необратимо. Перемены нелинейны. Они зацикливают, запутывают, подбрасывают и расшибают о землю. * Пограничное расстройство личности, отличная статья: https://postnauka.ru/faq/91982 По заявкам: мост, или мост носа, который у Ричи мог полететь из-за кокаина, это такое место под переносицей. Именно мост ломается, если сильно ударить в нос, и именно он часто подвергается хирургическому воздействию при коррекции. - https://orangecountycosmeticsurgery.com/wp-content/uploads/2011/11/1-ideal-front-male-different-nasal-widths-1.jpg