Irreversible Things (О необратимости)

Ричи очень неудобно в кресле, которое вообще-то должно быть комфортным, под очень проницательным взглядом женщины, которая держит в руках очень пафосный планшет. Здесь все как-то чересчур «очень». — Почему вы здесь? — спрашивает женщина. — Я видел сон, — отвечает Ричи. — Сон? — Да, сон. Он был настолько безумным, насколько это вообще возможно. Сначала моя подруга пыталась меня утопить, потом еще один друг насильно накормил лосьоном, и все в таком духе. Такие сны приводят к двум выводам: ты либо застрял в одной из новелл Стивена Кинга, либо тебе нужна экстренная помощь психотерапевта. — Ну, это действительно нечто. — Леди, вы не понимаете… — Не зовите меня леди. — Точно. Извините. Миссис? Мисс? — Доктор. У Ричи вырывается «уфф». Почему-то казалось, что будет проще. Этим утром он забил в Гугл: нужен психотерапевт что я делаю кого я вижу помогите плз только ЛА регион. Он выбрал первого попавшегося врача из всех, готовых встретиться сегодня. Доктор Уилсон стала счастливым победителем. Он снова извиняется и треплет скрепку, которую нашел в кармане. Он убрал волосы в пучок на макушке двумя канцелярскими резинками и накрасил ногти черным маркером. Ричи планирует назвать свой лук «канцелярским шиком». Улыбка, адресованная доктору Уилсон, должна была выйти очаровательной, но на деле, кажется, получается сконфуженной. — Почему вы здесь на самом деле? — спрашивает доктор Уилсон. — У меня достаточно опыта, чтобы не принять на веру, что вас привел в мой кабинет один только сон. — Разбираетесь, — говорит он. — Что еще происходит? Он рвано вдыхает. Тяжело выдыхает. Задумчиво мычит. — Ну, ох, в первую очередь, я очень знаменит, как вы уже поняли. Я работал с четырех лет. Я не могу выйти в люди неузнанным. Примерно пятеро сфотографировали меня на пороге вашего офиса, так что фотки, возможно, скоро появятся в Твиттере, или меня попытаются шантажировать. О! На самом деле, меня как раз недавно шантажировали, что меня и добило — это следует отметить. Что еще? Я начал юзать кокаин, когда мне было тринадцать, и употреблял еще кучу разных веществ целых десять лет подряд. Временами я напиваюсь. У меня хронический непреодолимый страх оказаться пустышкой. Я периодически впадаю в депрессию, сколько себя помню. А, я бисексуален, и у меня назойливые гомофобные мысли. Мы с мамой почти не общаемся. Мой папа погиб, когда я был маленьким. Я заставил своих друзей принять за меня ответственность на несколько месяцев, а вчера, думаю, я разрушил нашу дружбу. Я разрушил… И вот… И… — Ричи дышит. — Я пытался покончить с собой несколько лет назад и говорил любимым людям, что это была случайность. И прошлой ночью… Ну… Я не знаю. Я рассказал достаточно для начала? — Постойте, — говорит доктор Уилсон. Она не успевает записывать. — Я предпочитаю проводить первые беседы как ознакомительные, а вы мне выдвинули целый список. — Дерьмово. Извините. — Не нужно извиняться. Ричи разгибает скрепку. — Я здесь из-за моего друга. Все, что я только что сказал, и есть причины, но на самом деле сегодня я пришел из-за него. Он четыре года хотел, чтобы я обратился за помощью, — Ричи трогает большим пальцем рану на губе. — Я всегда отказывался. — Почему передумали? — Из-за Эдди. — Кто такой Эдди? — Мне нужно, чтобы вы помогли мне это выяснить. Доктор Уилсон что-то пишет в своем планшете. Ричи старается игнорировать зудящее чувство, что его анализируют. Она поднимает на него проницательный взгляд. — Думаю, после всего, что вы мне рассказали, — говорит она, — будет лучше, если мы сразу перейдем к сути, чтобы я могла понять, кризис у вас или нет. Что случилось на днях? И он рассказывает. Начинает с Эдди. Как они встретились, и как Ричи подумал на следующее утро, что Эдди сольет его прессе. Как они влюбились, будучи незнакомцами, и как все вокруг предупреждали его, что эти отношения — плохая идея. Как Билл советовал ему опасаться шантажа. Как Эдди преодолел себя, и как бурно они признались друг другу в любви. Как все могло бы хорошо получиться. Как Эдди собирался прилететь в ЛА… А потом он рассказывает ей о том, как проснулся и увидел несколько сообщений от миссис Деннинджер. Рассказывает о том, как решил, что его худшие страхи воплотились, и как он себя повел, не подумав. Он рассказывает ей, как сильно любит Эдди. Об ужасном голосовом, которое оставил. О том, как разрушил все. Он рассказывает, как выяснил правду о мошенниках. О том, что сказала миссис Деннинджер. О том, как она принижала Эдди. Как она годами не позволяла Ричи заявить об ориентации. Как он сам себе этого не позволял. Об Адаме Сэндлере и сцене из того фильма. О моменте, когда миссис Деннинджер тыкала пальцем в фотографию Эдди и называла его «кем-то подобным» с таким едким отвращением, что Ричи стыдился Эдди и его макияжа и его кожаных штанов и его высокого голоса. Он рассказывает о Стэне и о том, как больно было слышать, что тот считает Ричи наркоманом. Рассказывает ей, что Стэн ненавидел Эдди с тех пор, как Ричи его встретил. Рассказывает ей, что, если Стэн не игнорировал существование Эдди, он звал его таксистом или маленьким другом, и даже не трудился смягчить резкий критический тон. Рассказывает, как все эти вещи наслаивались друг на друга в последние месяцы и мертвым грузом оседали у него под кожей. Рассказывает, что Стэн знает его лучше всех на свете, и что он всегда был рядом, и как сделал ужасно больно, когда назвал Эдди очередным симптомом. Рассказывает, как Стэн хотел отправить его на лечение. А потом — как он сам сорвался. Как наговорил Стэну слов, которые, он знал, ранят друга сильнее всего. Как он толкнул Стэна. Как Стэн ударил. Он рассказывает о том, как звонил Биллу. Как сказал ему, что тот не может просто, блядь, свалить. О том, как был переполнен гневом и чувством вины и страхом и ненавистью, и даже не притормозил, чтобы заметить, что у Билла экстренная ситуация. Рассказывает об Одре. О ребенке. О том, что от них до сих пор нет вестей. О том, что должен был поддержать друзей, но не поддержал. Он рассказывает о возвращении в собственный дом. Об одиночестве. О крови на подбородке. О неконтролируемых слезах. О желании сунуть руку в измельчитель мусора. О желании умереть. Какой прекрасной казалась его смерть в тот момент. Какой кинематографичной. Рассказывает, как работал над собой. О книге. И о прогрессе, который похерил. Он рассказывает о Майке, который пришел и позаботился о нем, хотя и знал, что именно Ричи наговорил. И рассказывает о том, что случилось дальше. О пьянке. О саморазрушении. О таблетках. Возможно. Он рассказывает ей, как проснулся, напуганный и дезориентированный. И как утром нашел телефон под диваном, и о пятнадцати пропущенных. — Я ему не перезвонил. Я ни с кем не поговорил, — завершает Ричи. — Стэн знать меня не хочет. Я не понимаю, должен ли дать Биллу время, или спросить, что происходит. И Эдди… Прошло больше двадцати четырех часов, доктор Уилсон. Я делаю все хуже и хуже, потому что не знаю, как все исправить. Я не знаю, смогу ли. Я просто… Ненавижу необратимость. — Что вы имеете в виду? — Только то, что я не могу вернуться назад. — Вернуться куда? — неправильный вопрос. Доктор Уилсон пробует снова. — Вернуться к чему? К чему. К чему. К чему. К Чему. К прошлой ночи. К вчерашнему утру. К поездке в Нью-Йорк. К моменту, когда Билл расцеловал его в щеки. К тому, что положило начало разрушению их со Стэном дружбы. Назад к миссис Деннинджер. В момент, где решил бросить школу. К жвачке «Базука». К детству, когда у него был папа. Туда, где он был чистым, невинным, свежим и новым. Ричи Тозиер проталкивает себя сквозь время, натыкаясь на все поворотные моменты в жизни, которые изменили ее к лучшему или к худшему, и ему становится страшно, что нет никакой разницы. Все эти вещи сделали его самим собой, и это ебаный стыд, потому что он даже не знает, кто он такой. — Вернуться к чему? — Ричи невесело смеется. — К утробе. — Вы правда считаете всю свою жизнь ошибкой? — Я… Просто я ошибался так много. Так не только с дружбой, не только с Эдди, дело еще и в карьере, в счастье, в собственной индивидуальности. Моя жизнь вчера рухнула, из-за чего? Из-за шантажа? Из-за непонимания? Глубоко внутри я осознаю, что это неминуемо произошло бы, даже не получи я сообщения от миссис Деннинджер. Все должно было измениться. Билл переезжает в Вермонт. Терпение Стэна и Майка было уже на исходе. А Эдди… Должен был приехать в ЛА, я умолял его приехать, потому что знал, что он собирался со мной порвать. Я боюсь, что если он приедет, то узнает, какой я на самом деле, и все будет кончено. Но только теперь все это не имеет значения, потому что я все разрушил. Теперь понимаете? Страх, что все кончится, заставил меня разрушить все самому, потому что так должно быть легче. В этом случае Вселенная ничего не забрала у меня, потому что я забрал все сам. Во мне какая-то патология, доктор Уилсон. Какая-то огромная и ужасная часть меня требует саморазрушения. Все идет слишком хорошо? Так, дай-ка мне разрушить все хорошее до того, как все само полетит под откос. Это как «вы не можете меня уволить, я сам ухожу». Доктор Уилсон некоторое время его изучает. Кивает на скрепку. — Могу я взглянуть? — спрашивает она. Ричи отдает ей. Требуется некоторое усилие, но она придает ей изначальную форму. Возвращает. — Что можно поправить из того, что вы считаете необратимым? Вы не можете переиграть все плохое, что случилось с вами, или что вы сделали другим, но я думаю, вы удивитесь, если поймете, как часто можно что-то исправить. Вы разогнули скрепку, а я согнула ее, и ничто не сможет изменить произошедшего. Но посмотрите, она снова может держать бумагу. Я думаю, что у вас очень жесткое представление о себе. Вы слишком много анализируете. — Анализирую? Я? — Он стучит себе по голове. — Она же пластиковая, док. — Мы, люди, осознаем, когда поступаем плохо. Можем понять, почему мы так поступаем. А потом — изменить компульсивные механизмы, которые приводят нас к таким поступкам. Только тогда мы сможем стать лучше. Вы осознаете, что причиняете людям боль, и чувствуете себя виноватым. Это первый шаг. Вчера все случилось не из-за того, что вы упрямый или злой. Я вижу человека, который всей душой хочет измениться. Вижу человека, который хочет все исправить. Ричи качает головой. — Но я не знаю, могу ли. — И не узнаете, пока не попытаетесь. Вам нужно извиниться перед Стэном. Сделайте это. Нужно показать Биллу, что вы поддерживаете его так же, как он поддерживал вас. Так сделайте это. И вам нужно принять решение насчет Эдди. — Решение? — Я не могу сказать вам, кем он для вас является. Вспомните все, что вы мне сегодня рассказали, и скажите, что вы чувствуете к нему? — Я люблю его. Знаю, как это звучит. Знаю, мои друзья из-за этого переживали. Я знаю все это, но все равно его люблю. Я никогда никого не любил так, как его. Но мне страшно. А если я его идеализирую? А вдруг Стэн был прав, когда назвал его очередным симптомом? — Вы ждете моего благословения на романтические отношения с Эдди? — Отвечать вопросом на вопрос некрасиво. — Этим и занимаются психотерапевты. Ричи задумчиво хмыкает. Он снова принялся разгибать скрепку, но одернул себя. — Но больше всего, — говорит доктор Уилсон, — вам нужно наладить отношения с самим собой. Вы привыкли ждать катастрофы. Почему все вокруг кажется вам таким ненадежным? Совершенно нормально испытывать тревогу из-за перемен, но для вас они выглядят почти катастрофичными. Вы чрезмерно боитесь быть брошенным и преданным, но больше всего боитесь крушения. Я хочу понять, откуда вырос такой образ мышления. Вы можете рассказать о первом разрыве в отношениях? — С кем? — С первым, кто подвел вас. С человеком, который должен был заботиться о вас, но не сумел. — Я не могу разобраться в своем отношении к матери. Оно плохое и хорошее одновременно. Черное и белое. Как помехи на экране. — Дело не в вашей матери. — Тогда в ком? — Давайте поговорим о вашем отце? Вернувшись домой, Ричи покупает билет в Нью-Йорк. Ему нужно уехать. Ему нужно все исправить с Эдди. Все исправить с самим собой. И это значит, что ему нужно начать с того, чего ему делать совсем не хочется. Например, позвонить матери. Она берет трубку, как раз когда он испугался и собирался прервать вызов. — Ричи? Солнышко? — ее голос звучит… Как же он звучит? Заботливо? Холодно? Ричи не понимает. Он не врал, когда рассказывал доктору Уилсон о матери. Всякий раз, выходя с ней на контакт, Ричи будто застревает в дебрях амбивалентности. Помехи на экране — верное определение. Черное и белое. Не серое. Никогда. — Ричи, ты там? — Я здесь, — язык не позволяет мозгу подумать и сдать назад. — Почему ты звонишь? — У сына обязательно должна быть причина для звонка маме? — Если этот сын — ты, то да. Ты не звонил мне с прошлого Рождества, и я знаю, что сделал ты это из-за Стэнли. Он парирует: — Ты мне вообще не звонишь. Мэгги долго молчит, достаточно долго, чтобы Ричи полез проверять, не прервалась ли связь. Но и не торопит ее, и они висят в напряженной тишине. — Я не думала, что ты захочешь со мной разговаривать, — наконец, говорит она. — Я сомневалась даже, возьмешь ли ты трубку. Ты взял бы? — Я не знаю. Она снова молчит. Она владеет умением подбирать слова, которое Ричи не унаследовал. — Я рада, что ты позвонил. Приятно слышать твой голос. Я люблю тебя. Ричи шмыгает. Он даже не заметил, что сдерживает слезы. — Ричи, дорогой, что не так? Ты плачешь? — Нет, — выдыхает он, — нет, я в порядке. — Ричи, ты можешь поплакать. Знай, это нормально. Не прячь это от меня. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, ты это знаешь, — в ее голосе сквозит что-то — смятение или страх. Они и правда не звонят друг другу, все случилось совершенно неожиданно, и он вот-вот разрыдается. Этого более чем достаточно для беспокойства. — Что случилось? — Я… Я, ох, у меня есть причина. Мне нужно спросить тебя кое о чем. — О чем? — Папа любил меня? — Ричи… — До того, как он умер… он любил меня, так? Пожалуйста, просто скажи мне, что он любил меня, а я любил его. Я знаю, что тебе больно о нем говорить, мам, но мне очень нужно. Мне нужно… Мне нужно понять. Не игнорируй эту тему. — Не понимаю, что ты имеешь в виду. — Нет, понимаешь! Ты никогда не говорила о нем, когда я рос, даже если я пытался, ты меняла тему. Я даже не знаю, как он умер, он как будто был, и вот его не стало. Ты сказала мне, что это произошло случайно, но мам, я даже не знаю, что это означает, — это полуправда. Ему страшно подумать, что это означает. Он боится понять, наконец, что кроется под кодом «случайность». Ему страшно, и поэтому осознание отняло у него так много времени. Когда доктор Уилсон спросила его об отце, ему было не о чем сказать и нечего обсудить. Он смотрит на одну из оставшихся страниц своей книги. Отрицание реальности приводит к боли, и боль — к страданиям. — Как папа умер? — Это вышло случайно. — Просто скажи это, мам. — Твой папа любил тебя, Ричи. Он так сильно тебя любил, — она тихо всхлипывает, а может, это смешок. — Он мог проработать весь день и вернуться домой вымотанным, но, только увидев, как ты ждешь его у окна, мгновенно преображался. Он сажал тебя на колени и читал тебе книги часами после работы. Ты любил, когда он тебе читал. Он изображал голоса персонажей, и ты просто захлебывался от смеха и хлопал в ладошки. Я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно любил своего отца. Но в твоем отце жила печаль, и она временами брала над ним верх. Даже когда мы только встречались, она днями, даже неделями мучила его. Он так хорошо ее прятал, что я сперва ее не замечала. В эти периоды он не переставал водить меня на свидания, ходил на работу, но в нем как будто что-то исчезало, будто кто-то выключал огонек в глазах. Но он всегда возвращался. Я думала, что печаль покинет его навсегда, когда мы поженимся, и да, ненадолго его отпустило, но потом она вернулась, и со временем все становилось хуже. Иногда он был подавлен месяцами. Я так сильно его любила, но из-за неспособности помочь ему я чувствовала безысходность. И он чувствовал безысходность. Он говорил: у меня есть ты, есть работа, есть деньги, есть все, чего я хотел, но я просто не могу заставить свою голову работать нормально. И потом, когда родился ты, я думала, что все это пройдет. Я молилась, чтобы прошло. И первые два года твоей жизни оно не возвращалось. Но немного позже твоего третьего дня рождения оно снова стало его одолевать. И все стало плохо, как никогда раньше. Сначала появился гнев. Он орал на официантов, если они приносили неправильный заказ. Он мог бросить клавиатуру в монитор, если компьютер зависал. Он постоянно орал по телефону. Было трудно находиться с ним рядом, когда он становился таким. И хуже всего, я боялась, что ты впитаешь весь его гнев. Я не хотела, чтобы ты думал, что это нормально — вести себя вот так. Он был так зол все время, и было все сложнее любить его. Он стал грубить своим партнерам на работе и рушить все свои отношения. Люди недоумевали, почему я остаюсь рядом с ним. И всякий раз, когда ты падал и обдирал коленку, или стукался обо что-то и набивал шишку, люди думали, что это твой папа с тобой сделал. Но, Ричи, я клянусь Богом, он ни разу в жизни и пальцем тебя не тронул. Я застала его плачущим, когда он думал, что я не слышу, и это ранило меня больше всего остального. Он не хотел, чтобы я видела его слезы. Раньше, когда мы только начали встречаться, он относился к этому проще, но чем дольше печаль одолевала его, тем стыднее она для него становилась. Я думаю, именно поэтому он был так зол. Он больше не мог это выносить. Я боялась за него. Видеть, как он сам себя выжигает… Я просто потерялась. Я попросила Отца Фишера поговорить с ним, но стало только еще хуже. Я уже не думала, что когда-нибудь станет лучше. Но стало. Это случилось как-то в один момент. Он перестал принимать лекарства от давления и сказал, что именно таблетки делали его раздражительным. Я сказала, что это плохая идея и что они не могли быть причиной, но он уверял, что все нормально и что он взял рецепт на всякий случай, если таблетки вдруг понадобятся позже. И очень скоро я забыла об этом, потому что он как будто воспрянул. Через несколько месяцев после этого он взял отгулы на работе, и мы поехали на отдых, только мы втроем. Как будто наш старый Уэнт вернулся, потому что печальный мужчина, которого мы знали, им не был. Твой папа был добрейшим, самым веселым, самым искренним человеком из всех, кого я когда-либо знала, и за все это время я почти забыла, что он может быть таким. Мы на неделю взяли в аренду маленький домик у океана, и все было просто идеально. Он просыпался в девять или в десять часов и водил тебя на пляж. Я сидела на песке и читала, или загорала, или просто смотрела, как вы играете. Он показывал тебе, как строить замки из песка, или носил тебя в воду. Я всегда нервничала, когда он так делал, но он никогда не отпускал тебя, даже на секунду. Через несколько часов мы возвращались в дом, и он стряхивал песок с твоих ног и купал тебя в ванне. Мы некоторое время отдыхали во дворике, но потом обязательно возвращались на пляж, чтобы полюбоваться закатом. Потом он готовил нам ужин и укладывал тебя спать. Наши с ним отношения тоже преобразились. Мы могли не спать до самого рассвета, и он обнимал меня и говорил, как сильно он меня любит. И если ты просыпался до утра, как часто бывало, он укладывал тебя снова. Все, что он делал, было прекрасно. Раньше он все время жил в ужасном стрессе, так что это был первый раз, когда он получил возможность быть таким папой, каким он всегда мечтал. Так он мне сказал. Ты был так счастлив. Ты бегал за ним по дому и старался копировать его походку. Ты был еще маленьким, но уже научился дурачиться. Вы были просто невероятно похожи. Мы встретили там твой четвертый день рождения. И было невыносимо мило, когда ты попросил в подарок, чтобы мы переехали туда насовсем. Я втайне тоже этого желала, пусть и знала, что не получится. Но разве можно меня винить? Это была лучшая неделя в моей жизни. И потом мы вернулись домой и… — И что, мам? Что он сделал? — Он сказал мне, что собирается встретиться с кем-то из коллег, выпить и поговорить о делах, которые пропустил, пока мы были на отдыхе. Сказал мне, чтобы мы шли спать без него и что вернется поздно. Он сказал, что просто побудет в баре. — Но в бар не пошел. — Нет. Твой папа снял себе номер в отеле, написал записку о том, как сильно любит нас обоих и просит прощения, а потом проглотил примерно сто таблеток от давления. Он перестал принимать их не из-за того, что они делали его раздражительным. Он перестал, чтобы накопить их. Он планировал свою смерть все это время. Все время, пока играл с тобой на пляже, пока обнимал меня по ночам — он точно знал, что сделает, когда мы вернемся домой. Он смотрел мне в глаза и говорил, как сильно он меня любит и как жалеет о том, каким был весь год и как собирается все наладить, и он знал. — Почему ты мне не рассказывала? — говорит Ричи высоким, срывающимся голосом. Крупные, тяжелые и уродливые слезы текут по его щекам, и он дает им волю. — Как сказать маленькому мальчику, что его папочка убил себя? Тишина сейчас тяжелее, чем когда-либо. Ричи много хотел бы сказать своей матери. Ему хочется высказаться. Дать ей знать, что еще хуже, чем потерять отца — ничего не знать о его смерти. Дать ей знать, что всю жизнь он провел в поисках не только отца, но и матери. Дать знать: если бы она только сказала ему, возможно, он не ощущал бы такой внутренней пустоты. А потом он осознает, что хочет высказать все это своей матери не затем, чтобы почувствовать облегчение. Ему хочется ранить ее. Так что из всего, что он мог бы сказать, он выбирает: — Я люблю тебя, мам, — натянуто, но искренне. Он любит ее, он обижен на нее. Черное и белое. Раны, конечно, никуда не делись, но сейчас, впервые, Ричи может разглядеть светлую территорию. Видит перспективу. — Я тоже тебя люблю, Ричи, — говорит Мэгги. — С тобой все будет в порядке? — Ага, мам, — он утирает слезы. — Да, я буду в порядке. Я, кхм, наломал дров вчера, но собираюсь все поправить. Я уеду из Калифорнии на какое-то время, может быть, надолго. У меня дела в Нью-Йорке. — Хорошо, — пауза. — И еще, Ричи, прости меня, ладно? Я жалею о многих вещах. Я могла бы стараться больше. — Я… Все нормально, мам. Ты сделала, что могла, — тишина. — Ничего, если я позвоню тебе на следующей неделе? Возможно, мы могли бы созваниваться регулярно, просто поговорить. — Да, — говорит она. — Я была бы рада. — Хорошо. Тогда поговорим. Пока, мам. — До свидания, Ричи. Ричи отключается и надолго замирает на месте. И он дышит. Позволяет себе существовать. Он себя отпускает. Ричи отменяет стрижку. Решает, что длинные волосы ему нравятся и что не будет ничего менять. Решает, что не будет сниматься в рекламе БМВ, ведь ни один уважающий себя обладатель Оскара не станет сниматься в рекламе автомобилей, черт бы их побрал. Решает, что не станет платить шантажистам. То есть, он платит им всего за одну единственную фотографию. Последнюю. Ему наплевать, если остальные всплывут, наплевать, если его имя со словом «кокаин» в одном предложении назавтра окажется в тренде в Твиттере. Но он не хочет, чтобы имя Эдди полоскалось в этой грязи. Так что эта последняя фотография попадает под замок с ключом в 50 000 долларов. Он экономит 250 кусков. Хотя, как-то вообще поебать. Он делает уборку. Конечно же, он моет унитаз средством по уходу за бытовой техникой и протирает Виндексом гранитный пол. А потом нечаянно миксует хлорку с аммиаком, после чего ему приходится распахнуть все окна и выйти из дома, но он все-таки справляется. Он по страницам собирает все, что осталось от книги, и выбрасывает остальное. Впервые запускает стиральную машинку, чтобы отстирать рвоту с простыней. А еще он изучает финансовую документацию. Большую часть не понимает, но убеждается, что Стэн был прав, и он богаче, чем заявлял Forbes. Намного богаче. И тут же начинает тратить. Он делает несколько заказов, разговаривает с парой человек, прощупывает почву. У него есть план. Итак, он пакует вещи. Рубашки. Брюки. Свой Оскар, на этот раз — расколотый натрое. Теперь он понял. Голливуд — то еще дерьмо. «Я в порядке» — брехня. Брехня на золотом блюдечке. Награды — дерьмо. Но это его дерьмо. Он сможет забрать остальные вещи позже. Да ебаный свет, он может купить все необходимое в Нью-Йорке. Сейчас пять часов дня, его рейс в три утра. Но сначала ему нужно кое-куда сходить. И только он успевает загрузить чемодан в багажник, звонит телефон. Это Билл. — Алло? — говорит Ричи. Тупо. Недостаточно. Но это все, что он смог выдать. — Ричи. — Он самый. — У Одры родился ре-ребенок. — Это… это… — Это произошло, пока я летел. Я… Боже, я все п-пропустил, Ричи. — Билл, ты прибыл туда так быстро, как только смог. — Тяжелый был полет. Они сделали кесарево. Сказали, это спасло Одре жизнь. Что-то не так с плацентой… Прости, я такой разобранный сейчас. — Это нормально, Билл. Все нормально. Что случилось? — Они, ох, они провели кесарево, и мама Одры сказала, что они сразу же поместили ребенка в пластиковый мешок. — О Боже… Билл… — Он сохраняет тепло. Они помещают таких маленьких детей в пластик, чтобы тело могло сохранять тепло. Ричи ничего не может с собой поделать — смеется, красиво и с облегчением. — Пластиковый мешок, — он задыхается. — Какой пиздец. — Они забрали ее, интубировали и поместили в инкубатор, чтобы оградить от вирусов. Мы пока даже не можем потрогать ее, но она жива. — Она? — спрашивает Ричи, задержав дыхание. — Моя дочь. Мэдисон Денбро-Филлипс. — Твоя дочь. Охуеть. Охуеть! Ты, черт тебя возьми, отец! У этого ребенка огонь в крови! Эта девчонка нагнет весь мир! Надеюсь, ты это понимаешь. Она охрененно сильная. — Слушай, Ричи, мы пока еще н-н-ни в чем не уверены. По прогнозам врачей, возможность, что она выживет, равна 70-ти процентам. Они говорят, очень большая цифра для такого маленького ребенка, но Господи, э-э-это не обнадеживает, понимаешь? Все, что они сказали, может не п-получиться… Инфекции, внутренние разрывы, разрывы кровеносных сосудов в мозге… Это… это страшно. Врачи говорят, что она останется на интенсивной терапии на несколько месяцев, по крайней мере, до срока, когда она должна была родиться. И Боже, ИТ — это жестко. Мы с Одрой были рядом, сколько нам разрешили, но среда там тяжелая. Ричи разглядывает пассажирский талон на своем чемодане. Он сомневается. А потом спрашивает: — Хочешь, я приеду вас поддержать? — Нет. По крайней мере, не сейчас. Мы хотим, чтобы вы все вместе приехали познакомиться с ней потом. На всякий случай… Пока просто н-на всякий случай: сможешь приехать на следующей неделе? — Конечно, Билл. Конечно, приеду. — Спасибо, Ричи. — И, Билл, я хочу попросить у тебя прощения за то, что сказал прошлой ночью. — О чем ты? — Даже не разобравшись, я разозлился на тебя за то, что ты собрался уехать, не предупредив меня. — Это… Я даже не понял, что ты злился. — Я тебе нагрубил. — Я не заметил. — И вот поэтому мне жаль. Это не уникальный случай. Я часто себя так веду. Я бываю редким мудаком, но обещаю, что стану лучше. Это Извинительный тур Ричи Тозиера, и у тебя билеты в первый ряд. Поздравляю. — Что ж, твои извинения приняты, — Билл смеется, Боже благослови. — У меня ощущение, что сейчас мне нельзя смеяться. — Все будет в порядке, Билл. Постарайся не зацикливаться на том, что все может пойти плохо. Когда Эдди родился, доктора не думали, что он выживет. Они посоветовали родителям готовиться к худшему. Он был действительно недоразвитым, когда родился. Недоношенным. Он весил всего полтора кило и пятьдесят три грамма. — Ты знаешь его вес при рождении? До грамма? — Конечно, знаю. Я знаю о нем много всего. — А теперь у Эдди есть проблемы со здоровьем? Я знаю… Я знаю, что у недоношенных детей могут быть хронические проблемы. Доктора и об этом нас предупредили. — Нет, — говорит Ричи с какой-то особенной гордостью. Эдди Каспбрак не болен. Эдди Каспбрак не болен. Иногда поздней ночью Ричи повторял это Эдди по телефону. Напоминание. — Он здоров. Здоровее меня. Он медленно рос и всегда был самым низким из ровесников, и невысоким вырос, но это, черт побери, восхитительно. — Знаешь, — говорит Билл, — я только что осознал, что так и не дал тебе совет. — О чем ты? — Пару месяцев назад, когда мы с тобой были у меня дома одни, перед тем, как я рассказал тебе о беременности, ты попросил у меня совета и сказал, что Эдди странно себя ведет. Я так тебе и не посоветовал. — Мне бы, пожалуй, пригодилось. Я сильно напортачил с Эдди. — Что случилось? — Я… Долгая история. Я не хочу сейчас разговаривать о себе и своих проблемах, пока у тебя там такое происходит, время неподходящее. — Все в порядке, Ричи. Мне нужно отвлечься от всего ненадолго. И я бы сказал тебе, будь это не вовремя, ты меня знаешь. Я никогда особо не боялся указать тебе на твое дерьмо. Что случилось? — Хренотень. — Чего, кто вообще говорит «хренотень»? — Тот, кто хочет сменить тему, но не знает, как сделать это аккуратно, то есть — я. Слушай, я наделал ошибок. Возникло просто чудовищное непонимание, я надумал себе кое-чего и оставил ему ужасное голосовое сообщение. Я собираюсь все исправить. — Поедешь в Нью-Йорк? — Хочу извиниться лично, но эта причина не единственная. — О чем ты говоришь? Ты получил роль? — Нет, не роль. — Что тогда? — Это секрет. — Да еб твою за ногу, почему? — Потому что не хочу, чтоб ты пытался меня отговорить. — Вот это обнадежил. — Все, что тебе нужно знать — я буду в Нью-Йорке какое-то время. Я расскажу вам с Одрой подробности через пару месяцев, когда вы трое обустроитесь в новом доме. — Ты уверен? — Уверен. И удобно, что я буду жить поближе к вам. Дядюшка Ричи будет находиться в трехчасовой доступности, если вдруг понадобится нянечка. — Крестный. — Что? — Мы хотели, чтобы ты стал для Мэдисон не просто дядей. Собирались предложить тебе ближе к дате рождения, но вот как получилось. Ты будешь ее крестным? — Я? Вы уверены, что не хотите кого-нибудь… Не знаю… — Мы хотим, чтоб это был человек, которого мы любим, кому доверяем. Хотим, чтобы он был умным и чутким. Хотим, чтобы ее крестный мог помочь Мэдисон пройти через трудности, потому что сам переживал их долгое время. Мы обдумали это, Ричи. И хотим, чтобы это был ты. Ты согласен? — Да, я согласен. Охренеть. Ты серьезно? — Конечно. — Значит, что бы там ни было, ты можешь на меня рассчитывать, Дедбро. (Dad — папа, анг.) — Чего? — Ну знаешь, твоя фамилия Денбро, и теперь ты папа. В голове это прозвучало гораздо круче. — Это теперь только так ты и будешь меня называть, да? — Ты так хорошо меня знаешь. — Ладно, Ричи. Я должен идти, но позволь мне все-таки дать тебе небольшой совет, окей? Позволь мне почувствовать себя мудрым. — Окей, Дедбро. Жги. — Если ты любишь Эдди, полюби его настоящего. Некоторые влюбляются в отражения. Не в самих людей, а в то ощущение, которое они дарят. До встречи с Одрой я долго встречался со своим агентом. Благодаря ей я чувствовал себя умным. Значимым. В конце концов я осознал, что любовь, которую я чувствовал к ней, на самом деле была самодовольством. Отношения развалились, потому что я брал больше, чем давал. Но я получил урок. Одра помогла мне полюбить самого себя, но и я помог ей в том же. Любовь — это партнерство. Думаю, многие об этом знают, но знание приходит с опытом. Одра помогла мне измениться к лучшему, но не сглаживала при этом мои недостатки, и сама она стала меняться к лучшему не из-за того, что я помог ей завязать. Мы поддерживали друг друга, пока каждый из нас работал над собой. Любимый человек должен показать тебе, кто ты есть. И ты должен сделать то же в ответ.** Ты понимаешь? Ричи молчит минуту. Дает себе время подумать. Уложить в голове. — Да, — отвечает он. — Я понимаю. Машины Стэна нет на подъездной дорожке. Видимо, стоит в гараже. А где же еще. Стэн печется обо всем, и винтажный Мерседес не исключение. На ночь он ставит ее в гараж и заботливо накрывает тентом. Но сейчас только шесть, слишком рано для гаража. Ему нравится ее демонстрировать, и всем об этом известно, пусть он и старается этого не показывать. Вернувшись домой с работы, он паркуется рядом с машиной Майка и оставляет свой седан греться в лучах заходящего солнца, пока совсем не стемнеет. Но явно не сегодня. Ричи заезжает туда, где должен был стоять автомобиль Стэна. Он выходит из машины и стучит в дверь, выжидает несколько секунд и стучит опять. И думает уже, что, может быть, Стэн с Майком уехали поужинать. Но Майк открывает прежде, чем Ричи решает вернуться к своей машине. — Почему ты здесь? — спрашивает Майк. В его голосе нет злости, как таковой, но слышится усталость. — Ты еще не слышал? Это Извинительный тур Ричи Тозиера, — Майк не смеется. Ричи нервно переминается. — Ну так, хм, где же Седэнли? — Где что? — Ну, седан Стэнли. Седэнли. В голове звучало лучше. Кажется, я начинаю соединять слова, когда нервничаю. Наверное, в этом все дело? Да, должно быть, в этом. — Стэн в храме. У Ричи вырывается смешок. — Он не ходит в храм. Стэнни, может, и еврей, но не самый правильный. В последний раз он был в храме, еще когда жил с родителями. — Ошибаешься. Стэн ходит не часто, но много раз бывал с тех пор, как мы поженились. Ходит, когда есть о чем помолиться. Сама мысль о том, что Стэн может молиться, кажется Ричи странной. Вскоре после Бар-мицвы Стэн признал себя не настолько религиозным, как хотелось его родителям. Он назвал себя скептиком, но Ричи всегда считал, что это не совсем так. Когда Стэн заявил родителям, его отец вышел из дома, сел в машину и уехал покататься, чтобы успокоиться, а его мать вздохнула и согласилась, ведь «сомневаться — естественно для человека». Конечно, Стэн до сих пор соблюдает культурные традиции, но молиться? Ричи слегка шокирован и немножко ранен фактом, что не был в курсе. Он внезапно осознает, что Майк, должно быть, знает о Стэне много такого, что Ричи не известно. Так же, как Ричи знает много такого об Эдди, что не известно Стэну. Когда-то они со Стэном были близки и знали друг друга лучше остальных. Ричи не понимает, как относиться к тому, что этого больше нет. — Могу я… Можно мне его подождать? — Ричи, я не уверен, что это хорошая идея. — Правильно. Да. Необходимо побыть порознь и все такое прочее. Извини. Я не должен был приезжать. Я просто… Можешь сказать ему, что я приходил? Мне кое-что нужно ему сказать. Я должен извиниться. Я не хочу делать это по телефону, почти вырывается у него. Майк смотрит на него усталым, тяжелым взглядом. Но смягчается. — Ну давай, Ричи. Но если он не готов разговаривать, ты уйдешь и не будешь спорить, окей? — Окей. Майк ведет его в гостиную. Ричи садится и нервно сжимает пальцы. Неловко. Невыносимая ситуация. — Я, ох, хочу попросить прощения и у тебя тоже, Майк, — говорит Ричи. — Я не должен был просить остаться у меня дома прошлой ночью. Что бы там ни было, ты был прав. Со мной все в порядке. Он не упоминает о случившемся после ухода Майка. И Стэну наверняка не расскажет тоже. Он собирается тренировать новое умение держать дистанцию. Потеря ли это близости? Или, наоборот, способствует ее сохранности? — Все нормально, Ричи. Я не держу на тебя зла. А разве не должен? — хочется спросить Ричи. — Спасибо, Майк, — говорит он вместо этого. — Спасибо за то, что ты мой друг. Майк улыбается. Он хлопает Ричи по спине. — Хочешь чего-нибудь выпить? — предлагает он. — Воды, пожалуйста. — Только воды? Я выпил бы пива. — Я не буду. Собираюсь завязать с выпивкой на какое-то время. Майк смотрит на него с забавным выражением и ничего не отвечает. Стоит ему выйти из комнаты, в дом входит Стэн. — Зачем ты здесь? — спрашивает он. Его тон и выражение лица одинаково нечитаемы. Один из множества его талантов. Он мастерские умеет играть покерфейс. У Ричи ощущение, что именно это он сейчас и делает. — Это Извинительный Тур Ричи Тозиера, — говорит Ричи. Стэн тоже не смеется. — Послушай, Стэн, не сердись на Майка за то, что впустил. — Я не сержусь на Майка. Я сержусь на тебя. — Точно. Хорошо! Майк возвращается с напитками. Прочищает горло. — Ричи хочет поговорить, — сообщает он. — Если ты не хочешь, он обещал, что молча уйдет. — На самом деле, ты сказал — не будешь спорить, — Майк шлет Ричи колючий взгляд. — Я уйду, если пожелаешь, — тихо добавляет он. Стэн оборачивается. Подходит к Майку и шепчет ему на ухо. Майк целует его. Потом оставляет напитки, берет ключи от машины и уходит. Стэн садится рядом с Ричи, но не смотрит в его сторону. Аккуратно вынимает из волос невидимки и кладет их вместе с кипой на кофейный столик. Странно видеть Стэна в кипе. Каким-то образом он кажется в ней моложе. Как в юности. Ричи вспоминает стряпню Андреа Урис и спальню Стэна, где много раз ночевал, иногда фантазируя о том, что является частью их семьи, и на некоторое время переставая быть собой. В последний раз Стэн надевал кипу на свадьбу. То есть, это был последний раз, когда Ричи видел Стэна в кипе. — Ну так, хм, ты был в храме? — говорит Ричи, не зная, как себя вести. — Я не знал, что ты снова стал верующим. Стэн вздыхает. — Не уверен, верую или нет, но у Билла с Одрой сейчас тяжелая, страшная ситуация, и я ничем не могу им помочь. Молитва помогает мне справляться. — Послушай, Стэн, мне нужно извиниться перед тобой. Чтобы ты знал, как мне жаль… — Двадцатого апреля две тысячи десятого года, — перебивает Стэн. — Что? — День, когда я тебя разлюбил. — Стэн… — Ричи, можешь просто дать мне сказать? — Окей. Извини. — Несколькими месяцами ранее я признался тебе в своих чувствах, и ты меня отверг. И ты сделал это очень мягко, Ричи. Ты помнишь? Ричи не уверен, должен ли отвечать, поэтому просто кивает. — Я ни разу не видел тебя таким тактичным, — продолжает Стэн. — Ты не жестокий человек, Ричи, но и милым назвать тебя сложно, особенно в те времена. Но, когда я признался тебе, ты не стал смеяться и не обратил все в шутку, как всегда поступаешь в подобных ситуациях. Я сказал тебе, как глупо себя чувствую, и ты ответил мне, что все нормально, и это не изменит наши отношения. Назвал себя тем еще гадом и пообещал, что когда-нибудь я найду человека, который будет любить меня так, как я того заслуживаю. Но тогда я тебе не поверил. Ричи, Господи, хотел бы я сказать, что перестал испытывать к тебе чувства прямо в тот самый момент, но ты был таким милым. И я влюбился в тебя еще сильнее. — Что… — Ричи умолкает, не зная, как сформулировать. — Что изменилось? — спрашивает Стэн. Ричи кивает. — Я не помню ничего плохого в тот день, двадцатого апреля, восемь лет назад, — говорит он. — Я вообще не помню ничего о том дне. Черт, кажется, я вообще не запомнил ту весну. Ему хочется рассмеяться. Он не смеется. Хочет быть тактичным. Пытается. — Я знаю, что не помнишь, Ричи, — отвечает Стэн. — Ты был почти в ноль. Тебе недавно исполнилось семнадцать, и ты проводил в клубах каждую ночь. И почему нет? Люди позволяли тебе все, чего ты хотел. Ты тусовался с тринадцати лет, черт побери. Но понятия не имею, почему именно в 2010 было хуже всего. Может, потому что ты приближался к совершеннолетию и разорвал контракт с первым агентом. Или, может, тебя будоражили мысли, что ты близок к «Высшей лиге»… или ты просто потерялся. Глядя на тебя тогда, я начал забывать, когда у тебя в последний раз были нормального размера зрачки. Хотя, ты и не проводил со мной много времени. У тебя тогда было другое, блядское окружение. Боже, как же я ненавидел, когда ты говорил это слово, «окружение», будто ты рок-звезда. И вел себя соответствующе. Ты спускал все свои деньги так, как могут только знаменитые детки. Люди из окружения хотели только твоих денег, твоей славы и забраться к тебе в штаны. Просто, блядь, чудо, что никто не забеременел. Просто, блядь, чудо, что ты не умер. Ричи почти не думал о тех днях. Он вообще их не помнит. — Я не видел тебя целый месяц. Ты позвонил мне в три часа утра и сказал, что ты стоишь перед «Виски и гоу-гоу», и что тебя нужно забрать. По телефону ты звучал истерично, но я не мог понять, плачешь ты или смеешься. Ты, скорее всего, и сам не понимал. Я приехал через пятнадцать минут. Все твои друзья уехали, парковка была пуста, и там никого не было, кроме вас двоих — тебя и женщины, которой было лет под сорок, а может, больше. Вы что-то курили. Я понятия не имею, что, но точно не траву. Но было похоже на крэк. Думаю, вы курили крэк, Ричи. Я вышел из машины, схватил тебя, и ты выронил трубку. Женщина начала смеяться, а ты говорил о том, как сильно ты любишь ее, и как вы двое поженитесь. Ты выглядел совсем поехавшим и даже не помнил, что звонил мне. Я посадил тебя в машину, пристегнул ремнем, а ты кричал что-то той женщине в окно, и она просто смеялась над тобой все это время. Когда мы, наконец, поехали, ты вынул мой альбом с дисками, в котором вечно было полно твоих долбанных CD. Ты поставил «Led Zeppelin II» и велел мне кататься туда-сюда по Сансет Стрип до тех пор, пока альбом не кончился. Я так и делал. Я просто не знал, что еще мне делать. Я просто не знал, куда тебя можно отвезти. Ты тогда уже жил один и не разрешил мне отвезти тебя домой к матери. Я думал отвезти тебя к своим родителям, но ты в курсе, какой строгий у меня отец, и он вряд ли позволил бы тебе войти в таком состоянии. Я понятия, блядь, не имел, как поступить. Так что я просто вел, пока играл этот тупой альбом. Ты опустил стекло, вытянул ноги наружу и начал подпевать, хотя, по правде, это было больше похоже на ор, чем на пение. Когда началась «What Is And What Should Never Be», ты вернул ноги в салон и высунул наружу голову. Ты стал дергать за ремень, и, отстегнув его, высунулся из окна почти наполовину. Я велел тебе влезть обратно, но ты начал вопить и требовать ехать быстрее. Я пытался найти место, где можно остановиться, но вокруг стояли машины, и гребаный Роберт Плант орал так громко, что мыслей не было слышно, но я знал, что ты вот-вот вывалишься из машины, планировал ты это или нет. Так что я зафиксировал руль крепко, как только мог, и отвлекся от дороги на несколько секунд, схватил тебя за волосы и втащил обратно. Я выключил музыку и отвез нас к каньону. Когда мы подъехали, тебя уже начало отпускать. Я думал, ты выйдешь из себя, когда поймешь, что нечем догнаться, но ты просто замер в кресле, уставившись в приборную панель. Веселье, наконец, закончилось, и глаза твои стали грустными и пустыми. Ты снял очки и вышел из машины. Я метнулся за тобой, но ты не собирался уходить. Ты начал содрогаться всем телом, жутко трястись, и я испугался, что у тебя конвульсии. Я не мог поверить, что это ты, Ричи. Ты нырял все глубже и глубже в дерьмо, но Боже… То есть, я был твоим лучшим другом. Ты был мальчишкой в дурацких очках, с глупыми шутками. Милым парнем, который так понимающе отнесся, когда я признался ему в любви. И ты был… Не знаю, Ричи. Ты был грязным. Ты был потаскан, отвратителен и пуст. Я, как мог, оттер тебя салфетками, которые нашлись у меня в бардачке, и отвез тебя к себе в общежитие. Отправил под холодный душ, вымыл грязь из твоих волос и вытер тебя полотенцем, потому что сам ты еле двигался. В ту ночь моего соседа не было в комнате, поэтому я уложил тебя в его постель. Ты все еще был на отходах и начал болтать о том, как тебе страшно и грустно. И тогда я держал тебя на руках и клялся, клялся, что как бы плохо тебе ни было, как бы ты ни был удолбан, насколько бы сильно ты ни облажался, я всегда тебе помогу. Я сказал, что тебе нужно только позвонить мне и попросить забрать. Я всегда буду любить тебя, Ричи, но я перестал быть влюбленным той ночью. Следующим утром мы позавтракали, и я отвез тебя домой, и все это время ты вел себя более чем нормально. Это сбивало с толку. Так только у наркоманов получается. Не похоже было, что ты помнил хоть что-то о прошлой ночи, но ты, видимо, запомнил малую часть — мое обещание, потому что стал звонить мне каждый раз, когда возникали проблемы. И не было ни разу, чтобы я не взял трубку. В последний раз ты позвонил мне из уборной Олив Гарден на Таймс Сквер. Я рассказываю тебе все это не просто затем, чтоб ты понял, какими безосновательными и болезненными были твои вчерашние слова, но еще и затем, чтоб ты попытался понять, почему я так вел себя в последние несколько месяцев. Я знал тебя почти всю мою жизнь, но видел тебя в худших ситуациях, чем все остальные, — Стэн смотрит себе под ноги. Он берет пиво Майка и протягивает Ричи. — Твое? — Нет, — говорит Ричи. — Для меня — вода. — Хах. Ричи ставит пиво и пьет свою воду — аккуратно, медленно и спокойно. Когда заканчивает, смотрит на Стэна, и тот смотрит в ответ. Ричи тянется к карману и достает листок бумаги. Отдает Стэну. — Что это? — спрашивает тот. — Просто прочти. Вслух, если не сложно. — Окей. Здесь написано: «Со стола Кетрин Уилсон, доктора психотерапии, тому, кто о нем волнуется. Мистер Ричи Тозиер прошел у меня сессию поведенческой терапии 19 октября 2018 года». Что это? — То, о чем ты только что прочел. Ты был прав каждый раз, когда советовал мне сходить на консультацию. Наконец, я это сделал. Мне так жаль, Стэн. Прости меня за прошлый вечер и за то, что заставил тебя пройти через все то дерьмо. Стэн перечитывает слова на бумаге. — Ты заставил психотерапевта написать записку, просто чтобы показать мне? — Ага. А еще я заставил ее называть себя мистером и все такое, — Ричи слабо улыбается. Улыбка исчезает почти мгновенно. — Вчера я достиг дна, Стэн. Я ранил людей, которых люблю. Сделал больно тебе. Делал тебе больно годами. Ты не обязан меня оберегать. Никогда не был. Я был тупым ебнутым ребенком, который вырос в тупого ебнутого взрослого, но я стараюсь исправиться. Я исправлюсь. Но я сделаю это по-своему. — Что ты имеешь в виду? — Я не лягу в клинику. Я собираюсь ходить на консультации, и проведу остаток моей жизни в работе над собой, если придется. Я собираюсь нанять кого-то, кто будет помогать мне с финансами. С самого начала было не честно заставлять тебя заниматься мной. Не хочу быть твоим нанимателем. Не хочу, чтобы ты был моим терапевтом. Хочу выяснить, как снова стать твоим другом. Это все, чего я нам желаю — быть друзьями. Что ты об этом думаешь? Стэн смотрит, и его невозмутимость дает трещину. Он даже не пытается скрыть слезы, как делает Ричи. — Что я не так сказал? — спрашивает Ричи. Сердце забилось у горла. В ушах пульсирует кровь. — Н-ничего, — выдыхает Стэн. — Совсем ничего. А потом, впервые за время их дружбы, Ричи утешает Стэна. — Спасибо тебе, Стэн, — говорит Ричи, — за все, что ты для меня сделал. Ты знаешь, я сохранил их. — Что сохранил? — Конверты. Все эти маленькие записки… я любил их, Стэн. Я всегда любил их, но никогда тебе не говорил. Я любил твои глупые короткие однострочники, — я любил тебя. — Но эра подходит к концу, и самое время мне это принять. — Видимо, да, — шепчет Стэн. — Я тоже хочу попросить у тебя прощения. Прости меня за то, что не замечал, как ты работаешь над собой. Прости за недоверие. Ты сказал, что не употреблял в Нью-Йорке, а я не поверил. И если… Если Эдди… Если ты правда думаешь, что любишь его, я не должен тебя разубеждать. Но, Ричи, никогда не позволяй ему видеть тебя таким, каким я тебя увидел той ночью. Если любишь, избавь его от этого. Пожалуйста. — Я люблю его, — говорит Ричи. — Я люблю его так, что даже словами не могу выразить. — Окей, — говорит Стэн. — Я верю тебе. — Спасибо. Стэн выскальзывает из его объятий и утирает слезы. — Господи, это катарсис. — Ага, — Ричи смеется. — О, кстати, Led Zeppelin II не тупой. Стэн закатывает глаза. — Led Zeppelin II — очень тупой альбом. — Лучше Бенни Гудмана. — Джаз прекрасен и вне времени, вот что я тебе скажу. Мы с Майком решили нарядиться Дюком Эллингтоном и Бенни Гудманом на этот Хэллоуин. — Правда? И кто кем? — Ха-ха. — И что, вы двое всерьез собираетесь нацепить усы и ждать, пока люди поймут, кто вы такие? Или ты собираешься притащить с собой эту длинную дудку и заставить Майка таскать с собой виолончель? — Длинную дудку? Она называется кларнет. Ты знаешь, что это кларнет. Ричи поднимает руки в знак поражения: — Окей, окей. Они давным-давно уже не смеялись вместе. Дольше, чем Ричи мог себе представить. — Хочешь, я отвезу тебя на следующую встречу с доктором Уилсон? — предлагает Стэн. — Я к ней больше не собираюсь. — Ричи… — Я, ох, на самом деле взял у нее направление к специалисту в Нью-Йорке. — В Нью-Йорке? — Угу. Я возвращаюсь. Понимаю, это выглядит импульсивно, и, наверное, так оно и есть. Но, по крайней мере, не так жестко, как раньше. Я размышлял над этим целых десять часов. — Господь всемогущий. — Знаю, знаю. Но я должен кое-что сделать. Останусь там надолго. — Хорошо, — отвечает Стэн, тоном чуть нервозней обычного. — Я признаю, что ты взрослый человек, который может принимать решения самостоятельно. — Все нормально, Стэн. Я бы обеспокоился, если б ты заявил, что идея хорошая. — Я такой предсказуемый? — Как сюжет «Мстителей»**. — Ужасно. — Спасибо. — Так, видимо, мы должны обсудить финансы, если уж ты уезжаешь. — О, Стэнни, ты всегда знаешь, как меня возбудить и занять. — Ричи, у тебя губа уже не болит, раз ты снова начал нести херню? — Я пошутил! Кроме того, что там обсуждать? У меня сейчас все улажено, а твое жалование я оплачу до конца года. Просто и ясно. — Это не просто и не ясно. Вопрос чайникам — когда ты говоришь, что оплатишь мне жалование до конца года, ты имеешь в виду календарный или фискальный год? — Ну и что это еще такое? — В расчетах схем я подчиняюсь государственной фискальной системе, и новый год начался первого октября. — О Боже мой. А налоги мои ты заплатил? — Ричи, налоги платят в апреле. Я запишу тебя на курсы по финансам. — Что угодно, только не это! — Могу помочь тебе найти другого специалиста. Я знаю множество фирм, у которых есть офисы и в ЛА, и в Нью-Йорке. И я хочу, чтобы ты заплатил мне только за время, которое я отработал. Я бросил тебя, ты меня не увольнял. — Ай. И этот момент навсегда останется в истории, именуемый Великим Расколом. — Это название уже занято. — Да ну? Это кем же? — Как ты можешь быть не в курсе, когда у нас день уплаты налогов, но знать о Великом Расколе? — Ты меня недооцениваешь, Стэн, — говорит Ричи. Это отчасти шутка. Отчасти нет. — Видимо, да, — говорит Стэн. — Я собираюсь провести кое-какие операции по твоим счетам до конца следующей недели. Постарайся пока их не трогать, окей? — Да, это было бы неплохо. — Было бы? — Я потратил десять миллионов сегодня утром. Стэн смеется. — Что? — спрашивает Ричи. — Это забавно. — Я не шутил. — О Боже. — Ага. — Что ты, черт возьми, купил? — Не переживай, Стэнни. Я сделал то, что должен был сделать уже очень давно. Ну да, я, вероятно, мог бы сэкономить кое-какую сумму, если бы согласился подождать, но ты же знаешь, сколько времени уходит на бюрократические проволочки. Я кое-кому приплатил, чтобы подтолкнуть процесс. Но ты прав, я должен немного подучиться финансам. Кажется, они мне понадобятся. — Ричи, о чем ты, блядь, говоришь? Что ты купил? — Оставайтесь с нами, и узнаете! Ричи Тозиер прибывает в Национальный аэропорт Джона Ф. Кеннеди в десять тридцать утра. Прошло пять месяцев с его первого побега в Нью-Йорк. Оказывается, прошло не так уж много времени. Но этот раз не последний. На этот раз он бежит не от чего-то, а навстречу чему-то. Он задерживается у здания в Куинсе. Это небольшой трехэтажный сквот красного кирпича, изрисованный граффити, с деревянной дверью и металлической решеткой. Здание уместилось между аптекой и винным погребком. И теперь оно принадлежит ему. У двери его ждет человек, который передает ему ключ и пачку бумаг. Какое-то время они беседуют. Ричи расспрашивает мужчину о том, все ли инструкции были соблюдены, и мужчина все подтверждает. Тогда Ричи подписывает бумаги. Он проводит большую часть дня, получая свои заказы; доводит задуманное до конца. А потом спускается в метро. Ричи не помнит точно, где Эдди живет, поэтому долго блуждает по Бушвику. Он в темных очках и с бумажным пакетом в руках, в котором лежит кое-что для Эдди. В тех же дешевых очках и толстовке, которые Бев купила ему несколько месяцев назад. Он идет, опустив голову, и волосы скрывают его лицо. В последний раз он выходил в люди довольно давно, поэтому есть шанс, что с длинными волосами его не узнают сразу. На последних публичных фото он у ресторана Олив Гарден. Может, и те, из клуба, уже появились онлайн. Или те, где он у офиса доктора Уилсон. Он не проверял Твиттер. И не собирается. Пока он бродит по району, его не оставляет ощущение, что люди могут видеть сквозь очки. Ему необходимо привыкнуть к этому ощущению. Он больше не хочет прятаться по домам друзей. Или за собственным забором. В девятом часу он останавливается возле нужного дома, он уверен. Ну, почти уверен. Смотрит на кнопки звонков у парадного. Никаких имен, только номера квартир. Так что он нажимает на первый. — Алло? — Здесь живет Эдди? — Нет. Второй. — Кто это? — Здесь живет Эдди? Нет. Третий раз. — Да? — Здесь живет Эдди? — Нет. Четвертый. — Алло? — Здесь живет Эдди? — Что вы хотели? — Бев. — Это Извинительный тур Ричи Тозиера… Бев впускает его. Она встречает его у двери. Дверь на цепочке, открыта всего на несколько дюймов. На Бев красный шарф. Цвета кровавой луны. — Бев, я… — Эдди сейчас нет. — Ох, а где… Где он? Вечер четверга. В четверг он всегда свободен. — Он взял дополнительную смену. — О. Это из-за… Из-за… — Скажи это вслух, Ричи. Почему Эдди может быть расстроен? — Из-за моих слов. — Из-за чего еще? — Я игнорировал его звонки. Бев хлопает дверью у него перед носом. И он слышит, как цепочка выскальзывает из паза, а потом дверь распахивается. — Входи, — говорит Бев. Они садятся за маленьким кухонным столом. Ричи ежится. Ставит бумажную сумку. Здесь все так же, как было несколько месяцев назад, только сейчас ему неуютно. Комната сжимается. — Эдди когда-нибудь рассказывал тебе о нашем друге Мэтте? — спрашивает Бев. — Нет, — говорит Ричи. — Я не знаю никого по имени Мэтт. — Ну, лучшим другом он нам не был. Так вот — Мэтт с ума сходил, когда напивался. Однажды ночью мы с Эдди сидели у него в гостях, выпили пару бутылок пива, и тут Мэтт съехал с катушек. То есть, стал абсолютно неадекватен. Он снял штаны вместе с бельем и выбросил их через забор. Затем вернулся во двор, где мы сидели на пластиковых стульях. Таких, знаешь, дешевых, с узкими отверстиями на сиденьях. И вот, он подошел и рухнул на тот, что стоял рядом с моим, и вдруг заорал — я такого жуткого крика в жизни своей не слышала. Мы с Эдди уставились на него, потому что сначала не могли понять, что случилось. Но тут он начал выть «Мои яйца! Господи, мои яйца!». Видишь ли, когда он сел, края отверстия под его весом раздвинулись, и яйца попали между ними, а когда он подвинулся, их прищемило. — Господь… — Я не закончила. Мошонка застряла, яйца оказались в ловушке. Мы с Эдди были в ужасе, а он выл, кричал и рыдал. Мы попытались помочь ему освободиться, но стоило немного его подвинуть, он снова начинал орать, громче и громче. Можешь представить, что он чувствовал? В конечном итоге, Эдди пришлось позвонить пожарным, чтоб они приехали и вытащили его яйца. И вот глупый мальчишка-пожарный, который, наверное, мечтал стать героем, когда поступал на службу, должен был лезть под стул, чтоб встретиться там с отвратительными потными яйцами, свисавшими ему в лицо. Он сказал, что придется резать пластик. Предупредил Мэтта не двигаться. Мы с Эдди изо всех сил пытались его удержать, но не помогло. В последний момент Мэтт дернулся, и пожарный промахнулся. — Нееет. — Мэтт получил порез на мошонке, Ричи. И если мы думали, что он громко орал до этого… Боже. Он завизжал как свинья, которую режут. Но, кстати, помогло — яйца уменьшились из-за того, что потеряли много крови, и выскользнули. Что ты об этом думаешь? — Ты угрожаешь мне кастрацией? — Я просто рассказала тебе историю, — Бев пробегает пальцами сквозь пряди. — Если ты не будешь думать головой, жизнь прищемит тебе яйца. — Я ошибся. — Да. Ошибся. Слушай, Ричи, ты мне нравишься. Я считаю тебя забавным и умным, и ты, скорее всего, хороший парень, но Эдди — мой лучший друг. Более того, он — человек. И так, как ты поступил с ним, себя с людьми не ведут. Я не знаю, зачем ты это сделал. Не знаю, почему не отвечал, когда он тебе перезванивал. И не знаю, почему ты здесь. Но знаю, что с минуты на минуту Эдди войдет через эту дверь. И, Ричи, он не злится. Ему это даже в голову не пришло. Он должен злиться. Он имеет на это право. Но нет. Он напуган, потерян и расстроен, потому что думает, что ты на грани коллапса, и он не знает, как тебе помочь. Так что исправь это. Ты понимаешь? Ты можешь стать лучше, Ричи… — Бев, я стараюсь. Я собираюсь все поправить. — Надеюсь на это. Как я уже сказала, ты мне нравишься. Ричи хотелось бы верить, что они станут хорошими друзьями. Бев попросила у Эдди его номер, когда он прислал ей Рэй-Бэны, и они время от времени общались. И с Беном тоже. Но их дружба всегда держалась на Эдди. И теперь, лицом к лицу с Бев, Ричи не знает, что между ними. В ее взгляде нет ни удивления, ни обожания, ни радости, как в первую встречу. Во взгляде Бев — горечь, печаль и скептицизм. Но она улыбается. — Что в сумке? — спрашивает она. Ричи ей рассказывает. Сначала она не уловила, но он объясняет весь план. — Как романтично. — Он не может понять ее тон. Может, ироничный. Или одобрительный. Точно не скажешь. Так, наверное, и задумано. Ричи кажется, что Бев и Стэн могли бы соперничать за покерным столом. Она говорит: — Снимай свою толстовку. — Зачем? — Она безвкусная. Он стягивает худи, и Бев бросает ее в другой конец комнаты. Снимает шарф и оборачивает вокруг его шеи. — Вот так, — говорит она. — Ты выглядишь милым. И красивым. — Красивым, — эхом повторяет Ричи. Эдди назвал его красивым в ночь, когда они встретились. Ричи тогда понятия не имел, что на это сказать. А теперь? — Я оставлю тебя здесь, — говорит Беверли. — Мы с Беном собирались чего-нибудь выпить. Пока, Ричи. — Пока, Бев, — отвечает Ричи, надеясь, что не в последний раз. Минут через пятнадцать после ухода Беверли на лестнице раздаются шаги. В замке поворачивается ключ. Эдди открывает дверь. — Ричи? Сердце останавливается. Все, что было с ними, схлопывается в одну точку. 5560 текстовых сообщений. 222 часа на телефоне. 2815 миль друг от друга. Трехчасовая разница во времени. Пять месяцев. Они не касались друг друга пять месяцев. — Бев меня впустила, — тихо объясняет Ричи. — О, — говорит Эдди. Странное начало. Воздух наэлектризован, и между ними столько всего, что необходимо сказать, и от напряжения Ричи не знает, с чего начать. — Ты… Мы… — Ричи неловко сжимает пальцы. Поднимается. Руки отяжелели и похолодели, как не свои. Эдди идет к нему, медленно и неуверенно. Он бледнее, чем Ричи его запомнил. Это тоже странно. Ричи из них двоих посылал больше фото и видео, но они никогда не общались по видеосвязи. Все, что он знает о том, как выглядит Эдди, основано на двадцати четырех часах первой встречи, нескольких снапшотах и парочке грязных видео, на которых лицо почти не видно. Несмотря на всю их близость, Ричи не имел простой возможности видеть его вот так. На этот раз Эдди не в кожаных штанах, его глаза не накрашены, и в них нет ни капли того безумия, которое Ричи помнил. Он в свободных синих джинсах, сером поло и в кроссовках Нью Бэланс. И ему больно. И он устал. И даже такой — он красив. Это чудо. — Твоя губа, — говорит Эдди. — Что случилось? Ричи понимает, что вопрос не только о губе. — Я облажался, — отвечает Ричи с вялым смешком. — Да? — Да. Эдди, это было недоразу… -… мение. В ту ночь в клубе какой-то парень предложил тебе наркоту, а другой парень сфоткал. Они нашли тебя и потребовали денег за молчание. Когда ты узнал — подумал, что я соучастник. — Да. Точно. Как ты понял? Эдди достает телефон. — Интернет. TMZ выложили фото из ночного клуба — ты и наркотики. Я увидел по дороге домой. Было несложно сложить два и два. А потом кто-то запостил твои фотки перед офисом психотерапевта. Люди болтают. Говорят, ты скатился. Говорят, до самого дна. Это так? Ты достиг дна, Ричи? Сон. Он на дне ванны. Хватается за воду, тянется, брыкается, ищет что-то. Что-то. Что тебя поправит? Кое-что. Ему кое-что нужно. Но Эдди — не кое-что. — Никто не научил меня плавать, — говорит Ричи. — Но я научусь. И взгляд, которым Эдди на него смотрит… В нем такая любовь, что у Ричи разрывается сердце. Она не похожа на мальчишескую влюбленность Стэна. И на мрачное чувство, которая мать сохранила к отцу. На любовь к собственному отражению, о которой говорил ему Билл. Не наивная и не притворная. Она их собственная. Я знаю тебя; я вижу тебя; я люблю, несмотря ни на что. И он вдруг осознает, что Стэн был не прав. Ричи не может скрыть от Эдди, каким он был 25 апреля 2010 года. Потому что Эдди уже все знает. И у него никогда не было иллюзий по поводу Ричи. Потому что все, чем Ричи был и что делал — и есть он. Он наркоман. Он завязывает. Он блюет на себя. Он держится. Он идет, спотыкается и падает, и снова встает. Он хороший и плохой. И, может быть, первое вытесняет второе. Все, что казалось таким далеким, зыбким и пугающим, стало вдруг простым и ясным. Все это — он. И это Эдди ему открыл. И Ричи тоже видит Эдди. Видит тревоги и страхи, и потребность в поддержке. Видит маски, которые он носит. Дистанцию, которую тот старается держать, и ауру загадочности, которую создает. Нужду стать кем-то другим на одну ночь. Стать любимым на одну ночь. Ричи знает — Эдди делает это из-за страха, что на самом деле недостаточно хорош. Ричи знает. Потому что они знают друг друга. Любовь или вивисекция. Одно и то же, на самом деле. Дистанция сокращается. Но они не целуются. Пока нет. — Прости меня, — говорит Ричи. — Эдди, прости меня за то, что я наговорил. Прости меня, что не отвечал на твои звонки. Прости, что не позвонил вчера. Прости, что не любил тебя так, как ты того заслуживаешь. Эдди что-то ищет в его глазах. Приковывает взглядом. Держит. — Я прощаю, — говорит он. Ричи позволяет себе выдохнуть. Он и не заметил, что не дышал. А потом рассказывает Эдди, что произошло после того, как он оставил голосовое. Миссис Деннинджер. Стэн. Билл. Ребенок. Майк. Пьянка. Сон. Рвота. Рассказывает правду о том, как умер папа. О попытках исправить то, что натворил. О том, как ему всегда придется работать над собой. — Я хочу стать лучше, — говорит Ричи. — Быть лучше для тебя. Для моих друзей. В память об отце. И для себя самого. — И ты будешь, — говорит Эдди. И целует Ричи. Неловкий и совершенный поцелуй. Новый, и такой знакомый. — Ты здесь, — шепчет Эдди, отстраняясь. Не наигранно и не драматично. Недоверчиво. Восторженно. — Ты и правда здесь. — Я и правда здесь, — смеется Ричи. — И никуда не денусь. Я остаюсь в Нью-Йорке. — Ричи, я не хочу, чтобы ты переезжал сюда из-за меня. Я не хочу… — Я переезжаю не из-за тебя. Из-за себя самого. А то, что ты тоже здесь — приятный бонус. Огромный бонус. — Ты о чем? Почему ты здесь? Ричи вручает ему бумажную сумку. — Я принес тебе кое-что. Это ответ на твой вопрос. Эдди скептически осматривает сумку. Вынимает коробку. Смотрит на нее слегка удивленно и недоверчиво. — Ты купил мне радио? — Да. Я знаю, что тебе некомфортно брать у меня вещи, так что можешь заплатить мне, если хочешь. Оно стоит семь долларов. — Не понимаю, — говорит Эдди, — почему ты мне его принес? Ричи достает из пакета последний документ из тех, что ему довелось подписать с утра. Вынимает из файла. Отдает его Эдди. Эдди изучает его. — Что за EDI? — Произносится «Эдди», — говорит Ричи. — На самом деле, полное зарегистрированное название WEDI-FM 100.3 FM. Знаешь, они заставили добавить W. — Ты купил радиостанцию? — Я купил радиостанцию. — Ты купил радиостанцию и назвал ее в мою честь? — Да. И она взорвет эфир. Скоро все в Нью-Йорке будут слушать EDI. Эдс, я жил на свете двадцать пять лет, и за все это время только ты — единственный из всех — спросил меня, чем я хотел бы заниматься. Не представляю, как я хотя бы на мгновение мог подумать, что ты мне врал, — Ричи держит его за руку. Ладонь в ладони. — Эдди Каспбрак, ты — самое настоящее из всего, что со мной случилось. Как я мог не назвать ее в твою честь? В ночь нашего знакомства ты сказал мне, что, может быть, настало время для перемен. И я так долго не мог понять, что могу. Так что я собираюсь жить в Нью-Йорке и быть диджеем на собственной радиостанции. Как тебе? — Это охуительно, — говорит Эдди. — О, и ты еще не слышал главного. — Чего же? — Подключи радио и настрой его на волну 100.3. Я выкупил старую станцию, и у меня пока не было времени заменить оборудование. Пришлось совершить пару оффшорных сделок, чтобы получить лицензию. Я весь день работал с парнями, которых нанял, чтобы все организовать быстро. Я должен был сделать все быстро, потому что хочу, чтобы ты кое-что услышал. Пока на волне всего одна песня, но хорошая. Эдди подключает радио и находит волну. Ричи протягивает к нему руку и разворачивает к себе. if you wanna be my lover, you have got to give taking is too easy, but that's the way it is — Wannabe? — Эдди хохочет. — Она на репите последние три часа. — Для меня? — Для Пош, — говорит Ричи. — Я люблю тебя, Эдди. Я так сильно в тебя влюблен. Эдди вздыхает. Он улыбается, немного задумчиво и слегка печально. Он держит Ричи за руку и ведет кончиками пальцев по его закрашенным ногтям. — До тебя я никого никогда не любил, — шепчет Эдди. — Получилось как-то нежданно, не правда ли? — Правда, — отвечает Ричи. Освобождает руку и проводит пальцами по его щеке. Он забыл, каково это — касаться кого-то вот так. — Я… Не хочу, чтобы ты чувствовал себя загнанным в ловушку. Эдди, если мы будем вместе, ты тоже появишься на фото в Твиттере. Я не смогу остаться здесь, с тобой, не смогу провести с тобой ночь так, чтобы люди ничего не узнали. Они будут нас преследовать. У тебя нет консьержа. Они будут поджидать тебя у подъезда. Некоторые даже попытаются вломиться в квартиру. Когда мы отправимся пообедать, люди станут нас фотографировать. А когда пойдем по улице, начнут просить автографы. Если я буду их игнорировать, они заявят, что я веду себя неуважительно и не ценю своих фанатов. И еще обязательно появятся одержимые нашими отношениями. И те, кто возненавидит тебя за то, что ты со мной. И те, кто возненавидит меня за отношения с мужчиной. А те, кто уже болтал, что у меня нервный срыв, посчитают, что ты — часть моего безумия. Я больше всего на свете хочу, чтобы все было просто. Хочу каждый день ездить в метро на работу и возвращаться к тебе каждый вечер, но такого не может быть, и, если ты будешь со мной, ты окажешься в той же ситуации. У тебя жизнь только начинается, Эдди. Всего пара месяцев до диплома. Столько всего впереди. Я не… Я не хочу стоять на твоем пути. — Я люблю тебя, — говорит Эдди. Слезы стоят у него в глазах. Несколько капелек сбегают по щекам. — И это необратимо. — Твои слова о счастье и печали, я их понял. Сначала я думал, что ты о дихотомии. Или о парадоксе. Но вот мы, и для нас никогда ничего не будет просто. Я так сильно тебя люблю, Эдди. И потратил так много нашего времени в страхе, что ты меня не любил, в страхе, что ты можешь уйти. Если ты позволишь мне, я всегда буду любить тебя. Но ты должен выбрать. Что мы будем делать? Эдди шмыгает. Кладет руку Ричи на грудь и чувствует его сердцебиение, как тогда, перед первым поцелуем у клуба, где каждый мог их увидеть. Беззаботно. Искренне. Эдди утирает слезы. Улыбается. — Спроси меня, пойду ли я с тобой на свидание. — Эдди Каспбрак, согласишься ли ты пойти со мной на свидание? Песня играет с начала. И эта ночь заканчивается в люксе отеля Плаза. Фото, на которых они целуются в маленькой бургерной в Ист Вилладж, разлетелись по сети и вот-вот затмят фотки из клуба и у приемной доктора Уилсон. Прекрасно. После ужина они заехали на радиостанцию, и около полуночи Ричи впервые вышел в эфир. Никто не слышал, но это не важно. Он сказал примерно следующее: — Так, это Ричи Тозь-юр. Да-да, вы все правильно поняли. Тозь-юр, друзья. С этого момента я ваш диджей. Я здесь, чтобы ставить для вас потрясающую музыку. Я пока тут разбираюсь, но уже думаю над псевдонимом. Лидируют два варианта, так что скоро вы будете знать меня как Records Tozier или Rich the Bitch. Я посоветовался со своим бойфрендом, и он сказал, что это вообще не важно, потому что они оба чудовищны. А, да, я забыл упомянуть, что у меня есть бойфренд. Хотя, я и так много болтаю, так что вы еще меня узнаете. Завтра наша первая официальная трансляция, и мы будем играть действительно крутую музыку, так что оставайтесь на волне. Но сегодня — ничего лишнего, и только «Wannabe» by the Spice Girls в 199-й раз подряд. Добро пожаловать на EDI Radio. И они занимались сексом, сумасшедшие и жадные, нежные и влюбленные. Ричи уснул, положив голову Эдди на плечо, слушая сердце. Посреди ночи Ричи просыпается. Он идет в ванную и упирается рукой в зеркало. Твердой рукой. Рукой отца. Он долго мечтал иметь хоть что-то от отца, но теперь чувствует, что оно в нем было всегда. И никуда не денется. И сейчас он собирается закрепить это чувство. Собирается побороться за свое место в мире. Ричи находит маркер, который положил в чемодан рядом с Оскаром. Он встает перед зеркалом, снимает колпачок зубами и закрывает один глаз. А потом начинает обводить. Открытый глаз, форму носа, нижнюю губу. Снова. Другой глаз, кончик носа, левую щеку. Снова. Свои глаза. Свой нос. Свои губы. Обводит их снова и снова без четкой последовательности, позволяя им накладываться и сливаться. Левое ухо касается правого. Десять глаз в самом центре. Полукружья губ. Он покрывает зеркало своими чертами, как мимолетными снимками. Здесь — и нет. Здесь — и нет. Здесь. Он изучает то, что получилось, и внезапно начинает смеяться, так, что не может остановиться. Он уничтожил зеркало, но ему все равно. Черт, да он назовет это арт-объектом. Автопортрет, который совсем на него не похож, но имеет все его черты. Реализм. Абстракция. Романтизм. Похоже на Миро. Похоже на концепт. Но это он. Живой, дышащий человек. Разбитый и разрушенный, и собранный воедино. — Что смешного ты там нашел? — спрашивает Эдди из комнаты, голос у него сонный. — Позже узнаешь, — отвечает Ричи. И снова смеется. — Иди в постель. — Дай мне минуту, Эдс. Внизу по зеркалу, под рядом носов, он пишет: РИЧАРД УЭНТВОРТ ТОЗИЕР The End *Жиза. ** Пасхалка Детке. В оригинале: «Am I that transparent?» «Like a used blotting paper.» «Я такой прозрачный?» «Как использованная промокашка.» По очевидной причине я решила немного поиграть шрифтами и, припомнив, как Ричи раздражают супергеройские франшизы (и саркастичную Бету, которая их любит), получила вот что. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.