Угольные буквы

      Эдварду всего три, когда он неуверенно мнётся на пороге кабинета отца, заваленного множеством книг, названия которых совершенно не укладываются в детской голове. Ему ужасно интересно и страшно одновременно. До сих пор глава семейства не позволял любопытному ребёнку появляться здесь. Нет, он не кричал и не прогонял, но на лице его появлялось такое хмурое пугающее выражение лица, что мальчику становилось неуютно, а из недр юной души поднималось неуместное чувство вины. Этот раз не стал исключением: светлые брови сошлись у переносицы, а всегда холодный взгляд, кажется, стал ещё суровее. Но вопреки обыкновению, прежде чем, мальчик успел неловко отлипнуть от стены и убежать, раздался спокойный чуть хриплый голос:       — Солярис, — позвал мужчина. Эдвард застыл изваянием, виновато потупив взор. Отец редко звал его этим именем, и мальчик все ещё не разобрался, говорило это о недовольстве родителя или напротив одобрении. — Проходи, — кивнул взрослый и мальчик, просияв, тут же поспешил протиснуться сквозь узкую щель двери. — Ты что-то хотел?       Эдвард мнётся рядом с креслом отца, вновь чувствуя себя неуютно. Хоэнхайм видит это и вздыхает, неловким движением подхватывая хрупкое тельце и сажая на высокий стул рядом с собой. Одно только это действие приводит малыша в восторг и восхищение. Искренняя, белозубая и широкая улыбка расцветает на мальчишеском лице, подобно маленькому солнышку.       — Папа, а фто такое «Солялис»? — сложные буквы упорно избегают своего произношения, ускользая, но мужчина делает вид, что не слышит этого и лишь неуверенно чешет нос.       — Это на языке моей родины, — ровным голосом сообщает он, — означает «солнечный».       — Правда? — золото в глазах плавится и сияет от распирающего восторга.       — Да, — кивает мужчина, не понимая, чем так обрадовал старшего сына, но тот абсолютно счастливый, кажется, теряется в собственных мыслях. Так проходит ещё несколько минут, пока любопытный малыш не находит новый ужасно интересующий его вопрос:       — Папа, а фто написано у тебя на луке? — спрашивает он, отвлекая мужчину от чтения книги. — У мамы тоже есть надпись, — говорит со знанием дела.       — Это метка соулмейта, — чуть поворачивая к ребёнку правую руку, объясняет мужчина.       — Соу… соул…       — Соулмейта, — помогает Хоэнхайм. — У большинства людей в мире где-то есть предназначенный ему судьбой человек. Человек, который всегда будет поддерживать и помогать, который всегда будет на твоей стороне.       — Здолово! — восторгается мальчик, пытаясь представить своего человека. Наверняка это будет очень красивая и добрая девочка с белозубой улыбкой и тёплыми, как у мамы глазами. «А вдруг это будет плакса Уинри?» от этой мысли ему становится не по себе. А потом он вспоминает, что на его руке ничего нет, и у Альфонса тоже. — Но у нас с Алом нет слов, — говорит он понуро.       — Метка появляется с десяти до двенадцати лет, — успокаивает сына мужчина. Ему не очень нравится этот разговор, он всегда считал, что о подобном должна рассказывать Триша. Но и указать мальчику на дверь он почему-то не может.       — А зачем нужна эта метка?       — Чтобы найти друг друга, — откладывая книгу в сторону. — Когда соулмейты встречаются и открывают друг другу свои надписи, они меняются на имена и приобретают цвет, характерный для этого человека. Моё имя у твоей мамы золотого цвета, а её у меня коричневого.       — Ух ты! Моё имя у моего соул… соумета будет тоже золотым? — восхищается мальчик.       — Вполне возможно, — кивает мужчина.       — А лазве не легче бы было, если появлялось слазу имя? — спрашивает вдруг Эдвард. — И что же появляется в начале?       — Сначала прозвище, значимое для тебя. Например, мама зовёт тебя Солнышко, я Солярис, скорее всего что-то из этого и отчеканит на руке твоего соулмейта, — поясняет глава семьи.       — Но лазве это не осложнит поиск? — Эдвард хмурится, уже представляя, как трудно будет найти кого-то по столь нелепому детскому прозвищу.       — Об остальном тебе лучше спросить у мамы, — все тем же ровным голосом произносит Хоэнхайм.       — Но…       — Иди, мне нужно работать, — чуть строже чеканит мужчина, и маленькому Эдварду остаётся только послушно уйти.       Спустя какое-то время отец исчезнет из их жизни, а болеющая мама неуверенно поведает горькую правду о том, что лишь немногие на самом деле находят свою половинку, предназначенную судьбой, но тем, кто нашёл, по-настоящему повезло обрести счастье. Ещё позднее из книг он узнает, что таких на самом деле единицы. Даже в их стране таких счастливчиков не больше пары сотен на все население. Альфонсу он об этом не говорит, но навсегда отбрасывает идею найти своего человека. Потому что с уходом отца он перестаёт верить в эту соулмейтную магию. И в любовь тоже. Если человек, предназначенный тебе судьбой, так легко бросает тебя одного, то он справится и без него. Тогда же Уинри кажется ему лучшим возможным вариантом, а изредка вспоминаемая кличка, данная отцом, не вызывает ничего кроме вполне искренней ненависти.

***

      Рой знал, что люди редко находят человека, предназначенного ему судьбой, и никогда не питал особых надежд на свой счёт, здраво рассуждая, что не с его везением. Но никогда не ожидал, что жизнь над ним надругается настолько сильно. Потому что при всей его неудаче, он даже не удостоился метки. Не сказать, что это действительно беспокоило его, но гложило, стуча где-то в подкорке сознания. Он снова отличался от своих сверстников…снова. У всех дворовых мальчишек и девчонок уже появились заветные слова на коже, им ведь уже по двенадцать лет. А у него ничего не менялось. Изо дня в день запястье оставалось таким же чистым.       В тринадцатый день рождения он всё-таки решился спросить у Мадам Кристмас о своей метке, но та лишь пожала плечами и объяснила, что в этом нет ничего такого. Редкость, конечно, но возможно его суженная просто младше его больше, чем на два года. Тогда же он узнал, что метка у старшего проступает в тот же день, в который она появляется у младшего из партнёров. «Просто подожди немного» — сказала тогда Мадам. Рой не стал с ней спорить, но запястье отчего-то начал прятать, не желая показывать свою дефектность другим.       В шестнадцатый день рождения, спустя целых три года, он узнал, что существуют особенные люди — «чистые». У них до самой старости не проступает меток, потому что нет человека, который смог бы прожить рядом с ними всю жизнь. Такие люди считались дефектными, неполноценными, неправильными. К ним с самого начала предвзятое отношение. Неудачники. В шестнадцать Рой боялся стать таким.       В семнадцатый день рождения он смирился и сдался. Разница больше чем в пять лет почти никогда не фиксировалась. Нонсенс. Значит, он был чистым. Это не было для него шоком, он начал подозревать ещё год назад, когда узнал о возможности такого дефекта. Тогда же он вовсю увлёкся алхимией, поступил в академию. Решил продаться армии. Всё, чтобы доказать миру и самому себе, что он не дефектный, что он может быть куда лучше тех, кто был отмечен меткой. Может даже лучше тех, кто свою половинку нашёл. У него никогда не будет их привилегий, но взамен он добьётся всего своими силами. Докажет, что чего-то стоит он сам, а не его метка с наверняка нелепой кличкой.       В семнадцать Рой не признается даже себе, что в глубине души все ещё отчаянно ждёт жжение на запястье и короткого слова, которое бы определило его счастье.       В девятнадцать он лично присутствует при знакомстве лучшего друга и его соулмейта. В тот день Мустанг искренне радуется за Хьюза и дружелюбно жмёт руку Грейсии, а потом с едва заметной полуулыбкой слушает его рассказы о ней. Тогда же Рой окончательно отбрасывает мысль проснуться и увидеть на коже чьё-то прозвище.       А вскоре он встречает Хоукай, такую же чистую, как и он сам.

***

      Эдвард думает, что это нелепо, глупо и абсурдно: проснуться в день Икс от жжения на правом запястье и обнаружить угольные буквы, складывающиеся в два слова. Это было настолько театрально, что ему едва удалось подавить истерический хохот. Сегодня ему предстоит воскрешать мать, а не отвлекаться на нелепую кличку аккуратным росчерком появившуюся на загорелой коже. Утешало одно, его половинка, судя по всему, была алхимиком. Не то чтобы, он собирался её искать, но в какой-то степени это грело душу. Отец был гениальным алхимиком, а мама вот вообще в этом не разбиралась. Им было толком не о чём поговорить. В случае гипотетической встречи его самого и «счастливицы» у них такой проблемы не будет… Хотя Эдварда это совершенно не волнует.       Только позднее, протискиваясь сквозь ужасающие гигантские врата, он поймает скользкую мысль, что его партнёрша, видимо, старше его и возможно намного. Иначе стали бы её уже какое-то время звать этим прозвищем? Мысль абсурдная в той ситуации, почему-то позволила сосредоточиться и начать думать. У него не было времени на слезы и слюни.       Альфонс тонул по ту сторону врат. Он должен… должен что-то сделать, как-то это изменить. Спасти брата, исправить собственную ошибку. И способ находится. Ужасный, кровавый, страшный. И плата за него подстать. Вот только Эдвард думает, что это честно. Потому что после всего, что он сделал, он не заслуживает счастья. Цена за грех осталась по ту сторону врат.       Слова «Огненный алхимик» остались там же.

***

      Рой вполне справедливо считает себя достаточно успешным человеком. Ему всего двадцать пять, а он уже год как добрался до подполковника, и останавливаться не собирается, метя ещё выше. Туда, где маячит кресло фюрера и власть над страной. Его дефектность уже не кажется ему таковой, напротив, в этом он видит свою силу, превосходство над другими. Это его стимул. И Роя все устраивает. Он живёт полной жизнью, ходит на свидания, выпивает в баре с лучшим другом, продвигается по службе, присматривается к Хоукай. Ему нравится такой уклад. Потому болезненное жжение на правом запястье ранним утром становится для него неожиданностью достаточной, чтобы неловко дёрнуть рукой и выронить кружку с горячим кофе.       На коже буква за буквой проступает слово, пачкая углём. Буквы неаккуратные, неровные, написанные словно наспех, неловко и неуклюже, коряво.       Рой смотрит на это с неверием, передавливая собственную руку чуть выше запястья, словно это заставит угольные буквы кофейным пятном стечь на пол. И думает, как ему быть дальше. А ещё ему кажется, что жизнь в очередной раз решила над ним надругаться. Или кто-то, может даже одна из трёх сестёр судьбы, просто над ним пошутила, и если хорошенько потереть, то буквы сотрутся.       Вот только… кожа запястья вся покраснела, но буквы не стёрлись.

***

      Хьюз замечает изменения тем же днём в штабе и благо ему хватает ума не начать орать об этом прямо по среди столовой, он спешно оттаскивает лучшего друга в сторону пустующих комнат отдыха и резким движением задирает рукав форменного кителя. Рой даже не хочет сопротивляться, он выжат самим фактом внезапно привалившего «счастья».       — Как это возможно? — Хьюз не поздравляет и только лишь за одно это Мустанг ему благодарен.       — Самому интересно, — неловко пожимает плечами подполковник и дёргает руку на себя, словно стараясь скрыть следы преступления.       — И что будешь делать? — офицер выглядит удивлённым и обескураженным.       — Жить дальше как ни в чём не бывало, — слова эти даются юному карьеристу с трудом, отдают хрипотцой и усталостью.       — Но как же?! Ты должен найти этого человека! — Хьюз произносит это громким шёпотом.       — Как ты себе это представляешь? — Мустанг прилагает достаточно усилий, чтобы вернуть себе привычную маску спокойствия и некой надменности и самодовольствия. Только вот собеседник явно не ведётся. — В лучшем случае ему двенадцать.       — Но да, но, — Маэс неуверенно мнётся, чуть ли не впервые не находя что сказать. — Ты уверен, что это он?       — Не думаю, что так можно звать девочку, — снова пожимает плечами подполковник и опускает рукав кителя обратно, пряча угольные буквы от посторонних глаз.       — Ты знаешь, что это слово значит? — Хьюз хмурится, пытаясь вспомнить всё, что когда-либо учил. — Понятия не имею, но мне кажется это мальчишка, — Рой не знает, как это объяснить. Соулмейтной магией, что обходила его стороной добрых тринадцать лет? Предчувствием? Логикой? На самом деле ему совершенно не хочется даже думать об этом. В худшем случае его партнёру десять лет, пятнадцать лет разницы это пат. И выбраться из него невозможно, остаётся только надеяться, что они никогда не встретятся. Потому что сейчас в момент слабости, Рой не может с уверенностью сказать себе, что не вцепится в человека, о имени которого тайно мечтал больше половины жизни.       — Он не всегда будет мальчишкой, — пытается возразить мужчина.       — Но разница больше чем в десять лет не исчезнет никогда, — эти слова ставят точку в их споре. Только угольное «Солярис» продолжает жечь кожу запястья.

***

      Несколько дней спустя Рой мчится в Ризенбург, где встречает покалеченного, сломанного мальчишку с потухшим взглядом. Прикосновения к нему обжигают, но он не обращает на это внимания, слишком сосредоточенный на собственной вспышке ярости. Мальчишка возраста его соулмейта, который по глупости искалечил и свою жизнь, и жизнь младшего брата приводит его в бешенство, глупое и абсурдное.       Тогда нелепое желание заставить этого покусанного ребёнка бороться, сподвигло наговорить много глупостей, о которых в последствии он ещё успеет пожалеть. Но в тот момент это казалось устрашающе правильным. Тогда Рой ушёл с твёрдой уверенностью, что ещё встретит этого мальчишку. Это и пугало и радовало одновременно. После той встречи он помнил только решительный взгляд золотых глаз и что угольное «Солярис» наконец перестало печь.