Росчерк второй. Раскрытие
10 июня 2020 г., 20:48
Жизнь текла и струилась всеми желанными красками, аккурат по плану Мустанга. Ему нет и тридцати, а он уже гордо расправляет плечи с золотыми погонами, на которых ровно то количество звёзд, к которому он так стремился последний год. Полковник. Один из самых молодых в истории. Самый молодой Государственный Алхимик и один из самых молодых полковников. Это тешит его самолюбие. А в глубине души успокаивает.
Он почти десять лет думал, что является чистым, ему хватило благоразумия и силы воли, чтобы смириться с этим, принять факт ущербности, разжиться упорством и доказать всем, что ущербны были они. И какая-то часть его боялась, что внезапно обретённая «принадлежность» что-то изменит, сломает в нем. Потому Полковничьи погоны, грели душу особенно сильно. Его не дефектность не изменила в нем ровным счётом ничего, может только упорства прибавила.
Он не хотел расслабляться, демонстрировать, что что-то изменилось. До сих пор ему даже вполне удачно удавалось скрывать факт обретённого «счастья». Только прозорливая и наблюдательная Хоукай заметила. Она в отличии от Хьюза не стала говорить что-то о поисках, лишь сказала, что для неё это ничего не меняет. Любой другой на его месте не понял бы, что девушка имела ввиду. Но Мустанг идиотом себя никогда не считал, а умением читать между строк и вовсе гордился. Потому эти слова тоже грели душу не меньше.
В ней, в этой влюблённой в него по уши девушке, он нуждался наверно больше всего, пусть никогда и не признавал этого. Нет, не показывал. Слова были излишне. Хоукай понимала это не хуже него самого. Они довольствовались устоявшимися отношениями и не собирались менять их. Наличие всплывшей метки не смущало. Ни одного из них.
Мустанга устраивала его жизнь, а собственные амбиции грели по ночам. Только фигур на шахматной доске пока все ещё не хватало. Но и эта проблема решилась быстро. По истечении полугода в полковничьих погонах к нему на поклон пришёл нынешний «самый молодой Государственный Алхимик» с горящими огнём золотыми глазами.
***
Эдвард ненавидел службу, армию и начальника. Особенно начальника. Чёртова конская задница не упускала ни единого, ни одного даже самого милипизерного, как сам старший Элрик (со слов того же Мустанга), шанса его задеть, обидеть и вывести на эмоции. Иногда, уже остывая после очередного взрыва в кабинете ублюдка, мальчик с ужасом думал, что этот напыщенный индюк тоже все знает и просто играет с ним, не желая делать первый шаг самому. Но быстро отметал эту идею. Мустанг всегда был задницей, но даже у него были дела важнее, чем игры в кошки мышки с якобы соулмейтом. «Ему это не нужно. Он не знает. Никто не знает» — успокаивал себя Эдвард, стараясь не задаваться вопросом, за что чёртова судьба бросила ему в лицо такое «счастье». Это было так же бессмысленно, как пытаться найти философский камень. То есть глупо и абсурдно, но очень желанно. И камень этот тоже, сволочь, не находился. А время все ползло, переваливалось. Альфонсу уже за двенадцать перевалило. Не то, чтобы это было чем-то действительно важным, исключая тот отвратный факт, что уже почти два года в теле железки ходит, но важным это не было только для Эда. Во-первых, он свою метку получил и даже прочитать успел, прежде, чем её забрали, во-вторых, на «счастье» своё, будь оно неладно и гори где-нибудь в сторонке, он тоже наткнулся. Ну какова была вероятность, что давший ему причину бороться человек, окажется его соулмейтом, но не тем «который будет всегда поддерживать и помогать», а язвительной сволочью, которой и врагу не пожелаешь? Правильно. В его, Эда, случае стопроцентной. Он уже с детства не ждал от этой волшебной соулмейтной магии добра. И правильно делал. Получил, а расписываться не хотелось, хорошо, хоть то, чем расписываться у него украли. Господи, мальчик ни разу за год не был рад лишению руки, как в тот момент, когда узнал кодовое имя чёртового Полковника. В любом случае, речь шла не о нем, а об Альфонсе, который ничего с трёх лет так не хотел, как получить метку и найти своего соулмейта. И вот незадача, метка на доспехе не проявлялась. А камень все не находился. Потому Эдвард тихо всё ненавидел и покупал билеты в следующий город, где их ждали очередные разочарования, а по итогам нелепые отчёты и самодовольные морды. Он ненавидел всё это почти так же, как каждую первую среду месяца, когда правую руку парализовывало фантомной болью. Не критично, но неприятно. Хотя и не настолько, чтобы говорить об этом Альфонсу. Эдвард вообще собирался хранить от брата в секрете все связанное с проступившей меткой как можно дольше, желательно ближайшую вечность. Кто же знал, что проколется совсем не он?***
Старшему Элрику не так давно исполнилось четырнадцать и братья, отпраздновав чудесное событие неизвестно где, должны были уже вернуться в восточный штаб с отчётом. Из места, которое возможно даже на картах не отмечено. Мустанг трижды пытался повторить название того населённого пункта (до сих пор он даже не подозревал о наличии такого на территории родной страны), но в итоге под пакостное хихиканье по ту сторону телефона сдался. В глубине души даже закралась мысль, что взбалмошный мальчишка просто издевается над ним, придумав что-то несуразное. Сам небось неделями перед зеркалом тренировался. В общем и целом, жизнь текла своим чередом. И Элрики стали неотъемлемой частью этой жизни. Они удивительно просто и гармонично вписались в команду, словно всегда, с самого начала были с ними. Хотя сами, кажется, по сей день отчаянно отрицали свою принадлежность к ней. Это крайне веселило Мустанга. Его забавляли попытки старшего из братьев держаться от него подальше и в тоже время требовать от него помощи. Будь на месте мальчишки кто-то другой, мужчина уже давно бы указал ему на дверь, но в случае Эдварда было глупо разбрасываться таким талантом, к тому же непоседа быстро сделал себе имя и заручился поддержкой гражданского населения. О справедливом Государственном алхимике слухи ходят уже везде. Это стало плюсиком и самому Мустангу. Посему он с завидным терпением выносил все выходки паршивца и в нужных моментах прикрывал его ищущий неприятности шкодливый зад. В какой-то степени это было даже весело, да и смотреть, как он растёт, тоже было интересно. Ну как растёт… расти-то он как раз не рос (чем лишний раз напрашивался на очередные подколки), но… развивался. Можно это было назвать и так. И за этим хотелось наблюдать. Мустанг не сознавался в этом даже себе, но жадно ловил каждое изменение в этом взрывном ребёнке. За такой жизнью Мустанг даже совершенно забыл о собственной внезапно проступившей метке. Большую часть времени она была скрыта часами, которые он стал носить, чтобы пронырливые ищейки, хотевшие его скинуть, не узнали, да так и привык. Смирился. Окончательно, так сказать. Этот решивший объявиться спустя столько лет гипотетический соулмейт его ни капельки не волновал. В его жизни не было места какому-то совершенно неизвестному непонятному мальчишке. У него было предостаточно забот. — Полковник ваши часы, — подавая очередные бумаги, вежливо указала Хоукай и забрала подписанные документы, собираясь отправить их в папки, которые никто не будет открывать ближайшие десятилетие. Мустанг отвлёкся от работы (благо девушка сама дала такой повод) и перевёл взгляд на правое запястье. Ремешок часов почти порвался и держался сейчас на честном слове, а он и не заметил. Мужчина вздохнул и ловким движением снял аксессуар, отправляя его в верхний ящик стола. После работы зайдёт в ремонтную мастерскую. Ровно с закрывшимся ящиком распахнулась деревянная дверь, демонстрируя лицо явно недовольного старшего Элрика, который нёс в руках очередную стопку исписанных листов. За ним по пятам словно гигантская тень следовал Альфонс. — Здравствуйте, Полковник, — вежливо поприветствовал его младший из братьев, после чего почти сразу сел на диван. Как всегда. — Здрасте, — Эдвард ограничился недовольной гримасой и бурчанием под нос. — Принёс отчёт о… — Даже не пытайся, — покачал головой Мустанг, он не хотел снова слушать это жуткое непроизносимое название. — Я удивлён, что коротышка вроде тебя вообще смог это произнести, — усмешка так и цвела на красивом лице, а бурная реакция не заставила себя ждать. — Это кто тут мелкий, что от земли не видно?! — тут же взорвался четырнадцатилетний подросток, бросая отчёт на журнальный столик в нескольких шагах от стола полковничьего. — Ну что ты, Стальной, на правду не обижаются, — пожимает плечами военный и довольно наблюдает за краснеющим от ярости юношей. — Пора смириться с тем фактом, что ты навсегда останешься коротышкой, — мужчина довольно улыбается. Не то чтобы в этих едких подколках была необходимость, но иначе он не мог, хотя кажется, сегодня перегнул палку. Или просто добил. По всей видимости, Стальной и так был не в лучшем расположении духа, скорее всего разбитый очередной неудачей. А тут ещё и ядовитые слова, сказанные с настолько самодовольной улыбкой, что рожу в пору было чистить. Желательно стальными кулаками. — Да идите вы нахер, Полковник, — вдруг припечатал мальчишка и, круто развернувшись на каблуках, почти пулей вылетел из кабинета, оставив удивлённых военных и, кажется, вполне натурально краснеющий доспех. — Простите брата, — тут же вскакивая и не зная, куда себя деть, засуетился Альфонс. — Он просто устал. К тому же ему сильно досталось… — Что произошло? — тут же отбрасывая в сторону все возмущения и желание хорошенько проучить зазнавшегося мальчишку, строго интересуется мужчина. В глубине души почему-то стало стыдно за собственные слова. — Ничего нового, противник был не особо силен и в обычной ситуации не был бы для братика проблемой, — начал мальчик, чуть стушевавшись под строгим холодным взглядом. Альфонс не понимал такой перемены в военном, но она ему совершенно не нравилась. Мужчина выглядел устрашающе. — Но по какой-то причине рука братика вышла из строя, и он не смог даже совершить преобразование, вот ему и прилетело. А сейчас он из-за этого злится, — доспех неловко пожимает плечами и спешно собирает разлетевшиеся по низкому столу листки с отчётом. — И что с тем человеком сейчас? — Мустангу едва удалось подавить внезапно появившееся острое желание испепелить наглеца на месте. Иррациональный порыв вызывал в нем неприкрытое недоумение. Старший Элрик не был столь ценной фигурой, чтобы так о нем печься. — Сдали его в ближайшее отделение полиции, — спешно сообщает мальчик и протягивает мужчине, принесённый братом отчёт. Мужчина всё ещё хмурится, но принимает ответ и опрометчиво протягивает руку. Правую. Без часов. Рукав кителя от натяжения чуть задирается, обнажая угольные буквы, расчертившие кожу запястья. Алый взгляд доспеха падает на неаккуратные каракули и весь он разом деревенеет, замирая. — Э-это, — неловко выдавливает он, не спеша отдавать отчёт в протянутую ладонь. — Ты раньше никогда не видел меток? — чёрная бровь иронично ползёт вверх. Мустанг усилием воли заставляет себя не ежиться под непроницаемым взглядом пустых горящих красным огнём глазниц. — А, простите, — чуть смятые по середине листы бумаги тут же оказываются в чужой ладони. — Просто это слово необычное. — Есть такое, — соглашается мужчина и легко машет рукой, отпуская младшего брата своего подчинённого. — Передай Стальному, пусть поправится, прежде чем рванёт ещё куда-то, — мальчик послушно кивает, неловко прощается и спешно испаряется, оставляя военных разбираться с отчётами и прочей скучной работой. Уже позже, глубоким вечером Мустанг внезапно замирает, когда взгляд его натыкается на неровные буквы, расчертившие чувствительную кожу запястья. Он пошатывается от внезапного осознания: Альфонс ни слова не сказал о том, что никогда этого слова не слышал, как все остальные. Он лишь сказал, что оно необычное. И почему-то это заставляет Мустанга невидящим взором уставиться в стену. Что же должно было значить это «необычное»?***
Эдвард в очередной раз вздохнул и перевёл усталый взгляд на давно остывший ужин, проталкивать в глотку, который совсем не хотелось. Альфонс перестал орать и разглагольствовать всего пару минут назад, и в номере теперь воцарилась звенящая напряжённая тишина. Он понятия не имел, что отчеканило на руке Полковника, но врезать ему захотелось ещё сильнее, чем днём. Хотя в какой-то степени Эдвард подозревал. Не даром брат так и не осмелился произнести этого слова. А Эдвард ненавидел лишь одно прозвище по-настоящему. И лишь оно могло так чётко указать на него, что Альфонсу хватило секунды, чтобы понять, что к чему. А стоило младшему Элрику понять, что брат все знал, гнев его было уже не остановить. — Успокоился? — наконец, вяло спросил златовласый. — Братик! — возмущённо засопел доспех. — Альфонс, выбрось из головы всё, что узнал сегодня, — голос старшего из братьев усталый, почти безразличный и чуточку раздражённый. — Забудь об этом. Это ничего не значит. — Ничего не значит?! — тут же подрывается мальчик. — Тебе посчастливилось найти своего соулмейта! Многие тратят на поиски всю свою жизнь, а ты уже пару лет знаешь об этом! Так нельзя. Ты должен сказать Полковнику. — И как ты себе это представляешь? — Эдварду с трудом удаётся сохранить спокойствие. Желание спалить нахер конскую задницу в разы усиливается. — Очень просто, ведь… — … моё сраное подтверждение гниёт где-то по ту сторону врат, — напоминает подросток, и доспех невольно сжимает кулаки. — Прости, Ал, — тут же опомнившись, встрепенулся алхимик. — Я не это имел ввиду. — Я знаю, — неловко ведёт плечами доспех и садится напротив. — Я понимаю, брат. Но ты должен сказать. Это не только твой выбор. — Мой и только мой, — качает головой Эдвард и устало трёт лицо левой рукой. Именно поэтому он и не хотел говорить. Ну и ещё потому что не хотелось травить душу младшего брата. — Это не так, брат. Ты не прав. Полковник имеет право знать, — Альфонс всё ещё пытается убедить старшего, но по глазам видит, что это бесполезная затея. Обычно идущий на поводу у его желаний Эдвард сейчас твёрдо уверен только в своём решении и послушает лишь себя самого. — И как ты себе это представляешь? — недовольство все явнее проступает на угрюмом лице. — Легко, ведь… — «Здрасте, Полковник, тут такое дело — я ваш соулмейт. У нас четырнадцать лет разница, я ваш подчинённый, а ещё мне самому всего четырнадцать, но подумаешь фигня какая! Как докажу? Никак. Моя рука сгинула. Верьте на слово», — государственный алхимик смотрит ехидно и устало одновременно. И он совершенно прав абсолютно в каждом слове. В данной ситуации у Полковника не будет не единой причины верить своему подчинённому. — Это всё так, но брат… — Пока не вернём наши тела, даже думать об этом не хочу, — перебивает мальчика Эдвард и поднимается, демонстрируя, что разговор закончен. — А когда вернём? — тут же цепляется за оговорку доспех и старший из братьев страдальчески стонет. — Я подумаю. — Обещаешь? — Обещаю. Кто же знал, что всё изменится в один совершенно не прекрасный день. В очередную первую среду месяца правую руку не обожгло фантомной болью. Нет. Боль была вполне реальной. На здоровой живой коже у самого основания шеи, пачкая все кровавыми разводами одна за одной проступали угольные буквы. Основание шеи украшали два звучавших как приговор слова: «Огненный Алхимик».***
На дворе была пятница, впереди ждали замечательные выходные с одной прекрасной леди, которая всего после пары фраз повелась на ухаживания сногсшибательного военного. Они собирались посетить один новый, но уже прославившийся ресторанчик на центральной улице, сходить на выставку, а потом, Мустанг очень на это надеялся, девушка не откажет ему в страстной ночи. Уже предвкушая отличный день, мужчина совершенно не горел желанием работать, за что уже получил пару выговоров от прозорливой Хоукай. Потому отчаянно искал хоть какой-то повод от этой несчастной работы увильнуть. И повод такой нашёлся, хоть и был крайне странным. Вскоре после обеда в двери кабинета постучали, и на пороге нарисовался недовольный и несколько бледный Эдвард Элрик. Один. — Стальной? — не скрывая удивления, уточняет мужчина, думая, что словил галлюцинацию. Юный Государственный Алхимик ненавидел наведываться в штаб, предпочитая обходить его десятой дорогой, а кабинет начальника и вовсе десятым километром. Мальчишка пересиливал себя только в двух случаях: если вызывали, чтобы дать задание, и по приезду в город, чтобы занести отчёт об очередном регионе. Вот только отчёт он сдал ещё во вторник, а заданий для гения не было. Визит его был крайне странным. — Чем обязаны? Элрик вздыхает и в несколько широких шагов добирается до стола начальника, останавливаясь прямо перед ним. Теперь его и Мустанга разделял только широкое деревянное полотно, заваленное множеством бумаг. Выглядел он усталым, вымотанным и бледным. Мужчина даже непроизвольно нахмурился. Что-то определённо случилось. — Надо поговорить, — выдыхает, наконец, пятнадцатилетний подросток, словно решаясь на что-то. — Наедине, — добавляет он минутой позже, когда единственной реакцией Полковника становится только выгнутая бровь. Стоящая рядом Хоукай с кипой листов в руках тоже выглядит озадаченной. На её памяти Элрик впервые осознанно и по собственной воле хочет остаться с непосредственным начальством тет-а-тет. — Неужели ты натворил что-то такое, что тебе стало настолько стыдно? Неужели совершил какое-то непотребство или… — Мустанга удивляет такая просьба, и он не может упустить возможности подколоть своего самого маленького подчинённого. Вот только тот совершенно не ведётся и лишь строит недовольную гримасу. Мгновением позже подросток оттягивает ворот кофты с непривычно высоким горлом. Мустанг чувствует, как его мир рушится, а земля проваливается куда-то в бездну. Ухмылка медленно растворяется, а едкие комментарии застревают в глотке. Рядом Хоукай неловким движением мнёт бумагу. У основания шеи постепенно переходя на ключицу, аккурат поверх линии протеза, которая словно подчёркивает их, тянутся два аккуратных слова, написанных почти каллиграфическим таким ужасно знакомым почерком. Молчание затягивается, а ручка в руках мужчины не выдерживает давления и с оглушительным треском разлетается на осколки. Элрик вздрагивает и неловко опускает стальную конечность. Угольные буквы прячутся за непроницаемым слоем чёрной ткани. — Я ожидал несколько иной реакции, — говорит, наконец, подросток. — Ал так и не сказал, что увидел на твоей руке, но судя по его реакции это может быть только «Солярис». Это единственное слово, которое могло указать на меня так явно, что он сразу всё понял, — продолжает Эдвард, не уверенный должен ли он сейчас что-то говорить. Но молчание слишком затянулось, а ситуация определённо начала выходить из-под контроля. Он ждал несколько других результатов от раскрытия правды. Во всяком случае, ступор Полковника точно не входил в его планы. Мужчина от этих слов вздрагивает ещё сильнее и рывком поднимается с места, позади него добротно сколоченный деревянный стул падает на пол. Военный в два шага добирается до растерявшегося мальчишки и хватается за ворот кофты, вновь оттягивая его. Угольные буквы одна за другой показываются из своего укрытия. Эдвард дёргается от неожиданности, но не спешит вырываться и позволяет холодным подрагивающим пальцам касаться его шеи. Всего в нескольких сантиметрах от проклятых слов. — Метка не должна быть здесь, — голос Полковника чуть хриплый и непривычно тихий. — Она может быть здесь, только если… — лицо его бледнеет, а тонкие пальцы сжимаются ещё сильнее, грозясь порвать тонкую ткань. — Когда? Как давно ты знаешь? — Я-я оставлю вас, — опомнилась вдруг Хоукай и поспешила покинуть кабинет. Её исчезновения никто не заметил. Эдвард ждал этого вопроса, но не мог представить, что он будет задан именно так, потому непроизвольно дёргается и, с усилием оттолкнув большие мозолистые ладони, делает несколько шагов назад. Что ему сказать? Конечно, метка не должна быть здесь. Такое происходит очень редко, существует лишь несколько зарегистрированных случаев за всю историю. И возможно это только при условии, что один из соулмейтов встречает свою половину, но осознанно избегает разоблачения и скрывает от партнёра их связь. В таком случае метка, стремясь быть замеченной, начинает дублировать себя, поднимаясь постепенно по руке и дальше по телу. В одном из зарегистрированных случаев примерно семьдесят процентов тела были покрыты кличкой его партнёра. Проще говоря, человек осознанно не желает иметь ничего общего, а тем более связывать свою жизнь с соулмейтом. — Это не важ… — Стальной, — голос Мустанга звенит и отдаёт холодом. Отчего-то Эдварду страшно посмотреть в его лицо, и он лишь отводит взгляд. — Почти три года, — честно сознается подросток. — Я понял, когда приехал сдавать экзамен на Государственного алхимика. — Значит, ты видел метку до того… — начинает мужчина, но тут же замолкает. Он хорошо помнит день, когда она появилась. И если подумать, в этот же день братья Элрики нарушили величайший запрет. То есть получается… — Утром того дня я проснулся от того, что появилась метка, а вечером уже лишился руки, — Эдварду тяжело даются эти слова. Он вообще не ожидал, что разговор будет таким тяжёлым, а ведь он ещё толком и не начался даже. Ему всегда казалось, что для Полковника это ничего не будет значить. Не с его жизнью. Отчасти поэтому и не хотел рассказывать. Где-то в глубине души, он не хотел увидеть пренебрежение соулмейта. А выходит, что он сам им все это время пренебрегал. Мустанг закрывает глаза рукой и замирает на несколько мгновений, после трёт переносицу и вздыхает. Он внимательно следит за стушевавшимся, кажется даже напуганным, мальчишкой и чуть ли не впервые не знает, что нужно делать. Эдвард Элрик легендарный Стальной Алхимик его соулмейт. Человек, предназначенный ему судьбой. Его вроде как ходячее счастье. И все странности вдруг обретают смысл: его ненормально сильное желание оберегать мальчишку и испепелить всех, кто причинил ему вред, его желание наблюдать за ним и его развитием, ростом, его желание помогать мальчику с его поисками и прикрывать, когда того требует ситуация. Все это он делал, потому что, может чисто подсознательно, чувствовал, что этот ребёнок и есть его судьба. — Давай поговорим, — отзывается на первую просьбу Стального мужчина и садится на диван, приглашая подростка сделать тоже самое. По-хорошему это надо делать не на работе, а в куда более располагающей обстановке, но с мальчишки станется удрать на другой конец страны. — Это точно необходимо? — Эдвард всё ещё не смотрит на него, и Мустанг с неохотой признается себе, что это несколько его задевает. — А сам как думаешь? — Ладно, — вздыхает подросток и садится на старый диван, на максимально возможном расстоянии. Одну ногу он тут же затягивает на предмет мебели прямо в обуви. По-хорошему Полковнику сделать бы замечание, но он не может. Мальчишке напротив всего пятнадцать и это его способ хоть как-то защититься от этой ситуации. Откуда ему знать, что делать и говорить? В таком возрасте он должен корпеть над домашним заданием и обсуждать девчонок из класса где-то на заднем дворе школы, а не служить верным псом и разбираться со взрослым соулмейтом. — Стальной, почему ты не сказал? — это было совсем не тем, с чего следовало начинать, но Мустангу необходимо было узнать истинную причину. — С самого начала или хотя бы после того, как твой брат узнал. Это было почти год назад. — И как ты себе это представляешь? — Элрик смотрит хмуро исподлобья. — Очень… — Если скажешь «просто», я тебе врежу, честно, — обещает подросток и вздыхает. — Это совсем не просто. Представь, как бы это выглядело даже год назад: «Здрасте, Полковник, тут такое дело я ваш соулмейт. У нас, правда, разница в возрасте ровно столько, сколько я всего на свете живу, и сколько ещё никогда в мире не регистрировалось, но подумаешь. Доказать? Нет, не могу, моя рука гниёт себе где-то чёрт знает где. Подождите, пока мы с братом найдём сраный мифический камень и вернём себе наши тела, а пока верьте на слово». Сам бы что сделал на моём месте? Мустанг внимательно смотрит на зажатого, хмурого и, кажется, совершенно несчастного мальчишку и не находит, что сказать. Чтобы он сделал на его месте? Да, разве не он сам несколько лет назад говорил Хьюзу, что не собирается даже пытаться искать своего соулмейта, что колоссальная разница в возрасте всегда будет преградой? А учитывая обстоятельства, в которые этот прогнивший мир загнал Элрика, был ли у него выбор? По всему выходило, что нет. Признаваясь себе честно, Мустанг бы не поверил без доказательств. И всегда, может даже не осознанно, демонстрировал это. Он собственными руками загнал Эдварда в ловушку, из которой не было выхода. От осознания этого факта, стало тошно. — Согласен, — признает поражение мужчина. — Мне жаль, что тебе пришлось нести это в одиночку. — Вот не надо делать вид, что это что-то меняет! — недовольно бурчит подросток. — Не строй из себя сразу добренького. Я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься! — Во-первых, — начинает Мустанг, закидывая ногу на ногу, — это меняет очень многое, Стальной, даже ты не можешь этого отрицать. Разве сам это не демонстрируешь? Не помню, чтобы мы переходили на «ты». Не то, чтобы я против… — Вот не надо переводить стрелки! Раз так вернусь к прежнему… — Стальной, — Мустангу тяжело даётся говорить спокойно и не начать повышать голос. Вся эта ситуация существенно пошатнула его. Совсем не этого он ожидал от конца напряжённой недели. Мальчишка словно чувствует это и послушно замолкает. — Как я уже сказал, я не имею ничего против того, что ты будешь обращаться ко мне на «ты», во всяком случае, пока мы одни, — красноречивый прищур золотых глаз явно даёт понять, что у его хозяина далеко не один нелестный комментарий, но к своей чести, он продолжает молча слушать. Полковник хватается за это, как за соломинку. В данной ситуации нет ничего важнее, чем подбор правильных слов и интонаций. Он никогда не собирался искать своего «счастья», но коль то так милостиво пришло к нему в руки, упускать его было бы высшей глупостью. Особенно учитывая личность этого самого «счастья». Стальной определённо стоил всех этих усилий. — Но к этому мы вернёмся позднее, — правильные слова всё никак не идут. Остаётся только задавать вопросы. — И как ты думаешь, я к тебе отношусь? — лишь озвучив вопрос, мужчина понимает, как ошибся. Лицо старшего Элрика тут же перекашивает от злости и негодования. Он тут же вскакивает и поднимает злой взгляд. — Издеваешься? — шипит он. — Черт, да ты задрал вечно надо мной издеваться! Было бы куда проще, если бы ты просто использовал меня, а не пытался вечно достать побольнее! — он тут же пытается пробежать мимо мужчины к выходу, но тот вовремя успевает перехватить его за запястья и заставить остановиться прямо напротив себя. — Отпусти! — Успокойся, — требует Полковник, сжимая чужие запястья чуть сильнее, а после легко пинает по стальной коленке, чувствуя боль в ноге, но такой дешёвый ход заставляет мальчишку подогнуть ноги, и он приземляется аккурат на журнальный столик перед диваном, оказываясь лицом к лицу с мужчиной. — Стальной, не веди себя как маленький. В данный момент я не пытаюсь как-либо тебя задеть. Если после каждой моей фразы ты будешь пытаться сбежать, мы никогда ничего не решим. Эдвард дёргается ещё несколько раз и усилием воли заставляет себя успокоиться. — Отпусти меня, мне больно, — говорит он уже спокойно. Мустанг тут же ослабляет хватку на живой руке, но полностью отпускать не спешит, опасаясь, что подросток всё-таки попытается сбежать. — Не убегу. Обещаю. Широкие холодные ладони медленно исчезают с загорелой кожи. В комнате повисает вязкое молчание. Мужчина пытается собраться с мыслями, думая, что теперь делать и говорить. Эдвард всем своим видом демонстрирует, что ему всё это не нравится, и он не прочь оставить всё, как было. Но Мустанг так не может. Больше нет. По-хорошему, ему надо всё спокойно обдумать и для начала разобраться в себе. Потому что, стоило правде всплыть наружу, как все его заверения и решения не сближаться с явно малолетним соулмейтом тут же потеряли вес, сменившись острым желанием ухватиться за подаренный шанс, на счастье. Но Эдвард не тот человек, который даст ему это время. Решать и думать нужно было прямо сейчас. — Что написано на твоей руке? — внезапный вопрос заставляет мужчину едва заметно вздрогнуть. Он несколько секунд смотрит на своего соулмейта, после чего парой ловких движений закатывает рукава кителя и рубашки, снимает часы и протягивает руку к Элрику, давая ему возможность прочесть самому. На запястье угольным росчерком цветёт «Солярис». Эдвард горько усмехается. А сердце Мустанга пропускает удар от того сколько боли было вложено в этот смешок. — Тебе не нравится это прозвище, — не вопрос, констатация факта. — Почему? — Эдвард лишь отводит взгляд и молчит. — Что это слово значит? — подросток поднимает глаза на мужчину, и взгляд у него такой, словно он раздумывает: достоин ли человек напротив знать, лезть к нему в душу. — Ты не обязан отвечать, если не хочешь. — Я не слышал этого слова примерно с трёх лет, — сдаётся Эдвард. — С тех пор как Хоэнхайм ушёл, бросив маму, — Мустанг невооружённым взглядом видит, как тяжело даются подростку эти слова, и не знает, что ему чувствовать. Радость, что ему рассказывают? Злость на старого знакомого за то, что тот фактически сломал жизнь его соулмейту? Он не знает. Поэтому чувствует всё сразу. — Он так меня называл. Кроме него никто. А язык, на котором он это говорил, судя по всему, давно вымер. Поэтому Альфонс сразу всё понял. Мы встречали этот язык только в паре ужасно старых книг. Едва ли кто-то ещё его использует, — Эдвард, кажется, даже не замечает, насколько непоследовательна его речь, а Мустанг даже не думает его поправлять. — А… — Солнечный, — продолжает Элрик, не давая мужчине вставить и слова. — Солнечный? — Это значение слова. — Вот как, — кивает Мустанг. Сейчас он отчасти даже жалеет, что задал этот вопрос. — Незадолго до того, как уйти, он говорил, что в его стране так иногда обращались к детям, — продолжает Эдвард. — Изначально являясь прилагательным, в итоге оно приобрело немного иной смысл. При обращении к детям оно принимало смысл равный нашему «Солнце» или «Солнышко». Мама была в восторге от этого. — Тебе подходит, — соглашается с женщиной Мустанг, не позволяя себе вставить язвительные комментарии по поводу «Солнышка», на самом деле когда-то в будущем он бы, может, и сам не отказался так его называть. Но выражение лица Эдварда ясно даёт понять, что от клички он, мягко говоря, не в восторге. — Но мы не будем об этом вспоминать? — Не будем, — кивает Элрик. — Хорошо. Снова повисло молчание. — Ты пришёл сюда, чтобы подтвердить связь? — решается, наконец, задать один из главных вопросов Мустанг. На что получает неуверенный кивок. Взгляд Эдвард опять прячет. — Будет не очень круто в очередной раз проснуться и обнаружить твой позывной, например, на лице, — пожимает плечами подросток. — К тому же это весьма болезненно. — Болезненно? — Да, — соглашается Элрик. — Раньше это была фантомная боль в отсутствующей правой руке. Однажды я из-за этой боли не смог двигать ей и мне прилетело от какого-то слабака, — Эдвард совершенно не понимает, почему сейчас всё это рассказывает. Если это и есть соулмейтная магия, то ему не нравится. Как сделать так, чтобы все прекратилось? — Это почти год назад? Когда Альфонс всё узнал? — Мустангу не по себе от этой мысли, потому что выходит, что это он, пусть и косвенно, виноват в том, что Стальной пострадал. — В принципе, да, — соглашается мальчишка. — Если подумать. Молчание, кажется, стало в кабинете слишком частым гостем. Эдвард ждал, когда Полковник скажет что-то по поводу подтверждения. Мустанг рефлексировал и пытался собраться с мыслями. — Хорошо, давай подтвердим связь, — кивает мужчина. Ему совсем не нравилась мысль, что он будет повинен в периодической боли подчинённого, особенно того, который внезапно оказался его судьбой. — Знаешь, как это работает? — Издеваешься? — Эдвард смотрит на него, как на идиота. — Уточняю, — парирует Полковник. Это правда, что в мире нет ребёнка, который не знал бы, как подтверждается связь. К тому же в этом действии нет ничего такого, поэтому всё о нем рассказывают. Для подтверждения достаточно коснуться метки партнёра одновременно с тем, как он будет касаться твоей. Поэтому обычно это делается чуть ли не простым пожатием руки. Обычно. Но не в их случае. Метка Эдварда доползла уже до основания шеи. Рукопожатием не обойдёшься. — Хорошо, тогда твоя кофта, — кивая на одежду подростка. — Мне будет весьма неудобно одновременно оттягивать ворот и касаться слов, одной-то рукой. Моя метка все ещё на положенном месте. Элрик хмуро смотрит на него пару секунд, а потом поднимается и, быстро стащив плащ, так же быстро снимает и кофту. На нём остаётся только привычная чёрная футболка, демонстрирующая сталь правой руки. Ключица и шея больше ничем не закрываются. — Устроит? — Вполне. Мустанг вытягивает перед собой правую руку запястьем вверх, обнажая корявое Солярис, а левую тянет к шее Эдварда, но тот непроизвольно дёргается и словно деревенеет. Полковник вздыхает. — Можно? — он говорит спокойно. — Я не бить тебя собираюсь. Элрик смотрит на него хмуро и явно хочет сказать что-то едкое, но лишь молча кивает, чуть наклоняя голову влево. Мустанг вновь тянется к метке соулмейта и аккуратно касается неровных букв подушечками пальцев, в это же мгновение его собственного запястья касается загорелая рука. Бесконечно долгое мгновение ничего не происходит. А потом место метки начинает приятно жечь. А вот Эдвард внезапно болезненно морщится и хватается за место собственной метки металлической конечностью, прижимая руку Полковника к коже. — Стальной? — Мустанг непонимающе хмурится, а секундой позже чувствует на месте слов что-то мокрое. Кровавые дорожки одна за другой начинают струиться из-под чётко вырисовывающихся букв его собственного имени. — Стальной! — уже не скрывая беспокойства, зовёт Полковник. Все должно быть не так. Метка не должна кровоточить. — Что происходит?! Эдвард молчит долгие мгновения, сжимая предплечье уже здоровой рукой, а спустя томительную вечность выдыхает, обессиленно наклоняясь вперёд и утыкаясь лбом в грудь мужчины. — Стальной! — Полковник чувствует, что начинает терять контроль над собственными эмоциями. Он и так был не к черту последние полчаса, а сейчас нервы начинают сдавать окончательно. — Всё нормально, — хрипло сообщает подросток, насилу отлипая от точки опоры и возвращая себе вертикальное положение. — Кровоточащая метка — это не нормально, — парирует Мустанг, убирая стальную ладонь и осматривая покрасневший участок повреждённой кожи. Буквы все ещё залиты кровью, хотя она больше и не струится. Из-за неё невозможно понять какой цвет приобрело его имя. — Ни в моём случае, — едва заметно качает головой мальчишка. — Радуйся, я получил своё наказание за то, что бегал от тебя почти три года. Полагаю, моя рука, где бы она ни была, сейчас превратилась в кровавое месиво из твоего имени. — Во-первых, — доставая платок и прижимая к алеющей метке, начинает Мустанг, — неужели ты правда думаешь, что я могу радоваться, смотря, как ты мучаешься от боли? — Эдвард дёргается от этих слов и не находит, что сказать. — Во-вторых, что ты имеешь ввиду под кровавым месивом? — Я узнал о том, что мы соулмейты тридцать три месяца назад, метка дублируется раз в месяц, — всё ещё с лёгкой хрипотой тянет Элрик, прижимая платок к новообразовавшейся ране. — Вот и считай. Вместе с оригинальной изначальной меткой на моей где-то кукующей руке и исключая эту, — он чуть наклоняет голову к двум появившимся словам, — сейчас тридцать одна метка. И все это количество сейчас кровоточит, сменившись с твоего прозвища на имя. Мустанг сжимает кулаки и понимает, что когда-то читал об этом. От представленной картины становится как-то не по себе. — Очень больно? — вопрос получается жалким и откровенно нелепым, но мужчине отчего-то почти жизненно необходимо знать на него ответ. — С потерей пары конечностей не сравнить, — пожимает плечами подросток. — Что ж, раз с этим решили, я пошёл, — чуть подрагивающей рукой притягивая к себе снятую одежду и поднимаясь, выдаёт он. — Стоять! — Мустанг с силой усаживает его обратно, благо мальчишка просто физически не может оказать сопротивления. Хотя ни черта это не благо. — Ты не можешь просто взять и уйти. — Почему? — Ты идиот? — скептицизма во взгляде Полковника хватит на целый отряд. — Представь, что сам бы чувствовал, если к тебе внезапно заявился бы твой соулмейт, подтвердил связь и решил свалить. — Понятия не имею, — честно говорит Элрик. — Слушай, это ничего не меняет. — Я уже говорил, это многое меняет, — парирует мужчина. — Ты так сильно не хочешь иметь со мной ничего общего, что даже просто сесть и поговорить для тебя проблема? — Дело не в этом! — Тогда в чём? — Тебе самому это надо?! — неожиданно вскидывается подросток. — Ты, кажется, вполне доволен своей жизнью, зачем тебе я? Я тебе не нужен. — Да, надо. Да, доволен. И нет, ты мне нужен. Эдвард настолько удивлён и ошарашен таким признанием, что даже не пытается этого скрыть. Мустанга это почти задевает. Какого же мнения о нем был Элрик, если думает, что, сейчас узнав об их связи, мужчина захочет сделать вид, что ничего этого не было? — Опять же зачем тебе это? — наконец, находится мальчишка. — У тебя полно девушек, готовых на всё ради твоего внимания. Зачем тебе парень на четырнадцать лет младше, с которым у тебя, мягко говоря, сложные отношения? — Так, Стальной, — Мустанг устало вздыхает и трёт переносицу, — давай начнём по порядку. Во-первых, отрицать соулмейтное распределение так же глупо, как пытаться вычерпать океан, при твоей гениальности ты должен это понимать. Значит, мы априори подходим друг другу лучше всех. Это факт. Не перебивай, — видя, что подросток хочет что-то возразить, требует мужчина. — Во-вторых, какой человек в здравом уме променяет найденную судьбу хоть на миллион девушек-подделок? В-третьих, это твой очередной комплекс? Почему ты так уверен, что твоя кандидатура в мои соулмейты ни коим образом не может меня устраивать? Я тебя разочарую, ты меня более чем устраиваешь, более того, я даже рад, что это именно ты. На самом деле это многое объясняет. Особенно моё слишком предвзятое и мягкое к тебе отношение. — Мягкое?! — взрывается подросток, кровь тут же приливает к щекам ещё больше. Он и так медленно краснел по мере того, как Полковник произносил свой монолог, но если до этого на лице играло смущение, то теперь ярость. — Да ты задрал столько лет издеваться надо мной всякий раз! — Ну, я не мог отказать себе в удовольствии немного тебя подразнить, — мужчина пожимает плечами и разводит руками, как бы говоря, что не виноват, оно само. — К тому же мне же надо было как-то скрывать тот факт, что в случае необходимости я позволю тебе делать, что вздумается… черт, я наверняка пожалею об этих словах… И что в любом случае буду тебя прикрывать. Ты хоть знаешь, как трудно было подавлять желание испепелить тех, кто ранил тебя? — Правда? — Эдвард тут же теряет весь запал. Всё происходящее кажется ему глупым сном. Он шёл сюда с чётким представлением об их отношениях, а получается, всё это время понимал всё неверно? Не видел дальше собственного носа? Но даже если так, это что-то меняет? Конечно меняет. Иначе сердце бы не билось в диком приступе радости. Черт! Получается он хотел… чего? Понимания от Мустанга? Взаимности? Отношений с ним? Это же все какой-то бред! — И зачем мне врать? — Полковник смотрит скептически и устало. Но на что он рассчитывал? Он не может бросить всё сейчас, на полпути. Возможно, Элрик к себе больше не подпустит. А он сам никогда не простит себе, что, найдя счастье, которого в глубине души отчаянно желал большую часть жизни, упустит его, просто потому что не смог пересилить себя и побыть честным. — А как же куча твоих девушек? — Эдвард говорит это прежде, чем успевает обдумать. В итоге это звучит, как детская ревность. — Отменю все свидания и больше не буду ни с кем флиртовать, — Мустангу хватает благоразумия не ехидничать. — Но ты должен дать нам шанс. Всё будет впустую, если инициатива будет лишь моей. — Мне нужно вернуть тело Ала. — Я не собираюсь торопить тебя или давить, — заверяет его мужчина. Он не идиот. Перед ним мальчишка пятнадцати лет от роду, жизнь которого больше похожа на сущий кошмар, чем на счастливое детство. Заставлять его вступать в серьёзные отношения уже со взрослым мужчиной будет глупо. Ему нужно время. И Мустанг считает, что он стоит того, чтобы это время ему дать. Столько сколько потребуется. — Но ты не должен убегать от меня или отталкивать. — Я не верю в соулмейтную магию, — качает головой подросток. — Мои родители были соулмейтами. Но разве это помешало Хоэнхайму бросить маму с двумя детьми? Он просто исчез. Так с чего… — Я не Хоэнхайм, — перебивает его Полковник и хватает за живое запястье. — Я хочу этого и не собираюсь отказываться от своих слов. Ты, правда, считаешь меня человеком, который упустит свой шанс или, чего доброго, добровольно от него откажется? — Не считаю, но… — Тебе придётся мне поверить, — Мустанг настойчив. — Пожалуйста. — Хорошо… Эдвард сдался. Он никогда не был глупцом, а врать самому себе самое глупое, что может быть на свете. Поэтому пора было признать. Он бегал от Мустанга не из-за отсутствия доказательств или того, что это было ему не нужно. Эдвард банально боялся быть отвергнутым. Потому что в глубине души он отчаянно хотел простого человеческого счастья. Хоть какого-нибудь. Кто может сделать тебя счастливее, чем собственный соулмейт? Мировой опыт доказывал, что никто… Убегать, если Мустанг тоже этого хочет, не имеет смысла. — Могу я тебя обнять? — непривычно ласковый голос заставляет подростка вздрогнуть. — Зачем? — Просто так, — пожимает плечами Мустанг. — Мне этого хочется. Эдвард неуверенно кивает и почти тут же чувствует, как его с силой прижимают к груди, а широкие ладони накрывают поясницу и зарываются в волосы. Мустанг вдыхает запах корицы, мёда и солнца, и улыбается. Ещё никогда он не был так счастлив, теперь главное не ошибиться, не оступиться и не упустить свой капризный шанс, на счастье. На правом запястье горело золотое «Эдвард Элрик».
