Электрический Призрак-Носорог

Тодд просыпается внезапно и полностью от звука открывшейся и тут же закрывшейся двери в его квартиру. Это происходит тихо, но он поимел достаточно людей и немало пожил в убогих коммуналках, чтобы в совершенстве овладеть навыком сна с одним открытым глазом. Тодд лежит в кровати, прислушивается и отстранённо размышляет о том, что ему в самом деле стоит починить замок. Он не может почувствовать реальную панику, потому что в этой новой и захватывающей эре его жизни вероятнее всего, что нарушитель или Дирк, или это что-то связанное с Дирком. Конечно, второй сценарий потенциально может быть опасным для жизни, но поскольку Тодд застрял с Дирком, у него появилась привычка вполне неплохо выбираться из почти смертельных ситуаций. Слишком темно, чтобы хорошо разглядеть, но Тодд слышит скрип дивана, а затем вздох, и его плечи расслабляются. — Дирк, — говорит он в темноту. — Даа, — отзывается Дирк, и его голос гораздо выше, чем обычно. Тодд пытается, и, вероятно, терпит неудачу, когда пробует скрыть улыбку в голосе. — Ты что делаешь? — Ничего, — шепчет Дирк, несмотря на то, что Тодд явно проснулся и говорит на нормальной громкости. — Спи дальше. Тодд вздыхает и садится. — Что мы говорили о твоих взламываниях моей квартиры? — Ну, — отвечает Дирк, потому что он никогда не может промолчать, никогда, — технически мне не пришлось ничего взламывать… — Что случилось? — перебивает Тодд, пока они не слишком увлеклись спором о семантике и проблемах с границами. — Не мог спать? — Да, — через мгновение отвечает Дирк. — По крайней мере, не особо долго за раз. Тодд, будучи самим собой, то есть задницей, не говорит в этот момент Дирку, что у него последние два дня похожая проблема — с тех самых пор, как они вернулись обратно в Риджли после недельного отсутствия, показавшегося скорее годом. С тех пор, как все, кроме них двоих, свалили. С тех пор, как Дирк проковылял — без приглашения — в его квартиру и — без спроса — приготовил ему худшую тарелку супа, какую Тодд только ел за всю свою чёртову жизнь. Он не говорит Дирку, что лучше всего за последнее время ему спалось ночью тогда, когда они вместе уснули на его диване, после супа, и он проснулся с затёкшей шеей и своей головой на плече Дирка. Не произносит вслух, что если бы Дирк не пробрался в его квартиру, то он наверно всё равно рано или поздно проснулся бы из-за воспоминаний о криках Аманды, о плачущем Дирке, сжимающем от боли челюсти, о покрытых кровью руках Фридкина. Он не озвучивает ничего из этого. Разумеется, блять. Вместо этого он спрашивает: — Так ты решил присвоить мой диван? Дирк сопит как маленький зверёк и отвечает: — Прости. Я пойду. — Иди сюда, — произносит Тодд, откидывая одеяло. Дирк замирает на полпути к двери. Тодд сидит там в тишине и надеется, что он хоть раз не задаст миллион вопросов, что он возьмёт пример с бротцмановского эмоционального подавления и не станет копаться в чём-либо из этого слишком глубоко. — Ты так и не поспишь, если уйдёшь домой, а на диване замёрзнешь, — разумно говорит Тодд, как будто делает сейчас Дирку огромное одолжение, — так что ты прекрасно можешь поспать сегодня ночью здесь. Места полно, и я не кусаюсь. Он слышит, как Дирк колеблется, потому что тот всегда принимается слишком много думать в самое неподходящее время. — Что, если у тебя будет приступ? — звучит наконец, мягко, и ладно — ауч. Из всех возможных возражений этого Тодд не предвидел. — Ты прав, — отвечает он, опуская одеяло и ложась обратно. — Прости. Я не должен ставить тебя в такое положение. — Нет, — произносит Дирк, — нет-нет-нет! Он бросается к кровати и садится с краю, его рука слепо летит и приземляется Тодду на грудь, по которой он затем неуклюже похлопывает. Это настолько дирковское взаимодействие из всех возможных, что что-то острое и горькое у Тодда внутри слегка рассеивается. — Я не это имел в виду, — говорит Дирк, и хотя теперь он гораздо ближе, он больше не шепчет. Вообще-то он вроде как орёт. Полным огорчения и сожаления криком. В темноте Тодд вскидывает брови. — Тогда что ты имел в виду? — Я просто про то, что ты очень закрытый человек. И тебе не нравится, когда кто-то видит тебя. В такие моменты. Тодд вздыхает. Он замечает, что как друг Дирка он проводит много времени вздыхая. — Ты не кто-то, Дирк. Тот фыркает. — Что ж, с этим я, пожалуй, не могу поспорить. Наступает невероятно неловкая пауза, во время которой Тодд вполне рад лежать и слушать щелчки и жужжание в мозгах Дирка, задаваясь вопросом, каким будет результат. — Так, — произносит Дирк, — если твоё предложение всё ещё… — О мой бог, да, — отвечает Тодд, спихивая его, чтобы снова приподнять одеяло. — Забирайся и спи уже. Дирк залезает словно маленький ребёнок на ночёвке, и Тодду хочется, чтобы свет был включён — тогда бы он смог увидеть, действительно ли на Дирке надета пижама-комбинезон с ногами. — Спасибо, — шепчет Дирк спустя несколько минут ёрзаний и шебуршений. Тодд думает о том, как много раз за их короткую дружбу он видел плачущего Дирка, и как мало из этого тот заслуживал. Думает о том факте, что он провёл целых два дня, зависая с Дирком неизвестно где, спя в джипе и делясь фляжками с чаем и рассказывая тупые истории — и каким-то образом им удалось не надоесть друг другу. Он думает о том, что тихое дыхание Дирка поблизости делает тьму его квартиры спокойнее, не такой злой. Он говорит: — Нет проблем.

*

Дирк просыпается рано утром, и это новая послепленная (или скорее после-заново-пленная) особенность его жизни, без которой он мог бы прекрасно обойтись, огромное спасибо. Пока всё это дело с «Черным крылом» не возникло снова, Дирк был весьма искусным соней, который дрых всё утро напролёт и очухивался примерно в то же время, когда в кафе под его квартирой начиналась обеденная суматоха. В этот момент он предпочитал небрежно выглянуть в холл, стянуть газету у соседа (мужчина работал по ночам, и ему, к счастью, так и не удалось самостоятельно решить загадку Пропадающих Газет) и выпить свой утренний чай в приличные двенадцать-тридцать. Обычно Дирк делал это около окна, счастливо смеясь над всеми этими мрачными людьми в костюмах, толкающихся внизу при входе и выходе и пытающихся отвлечь себя от сокрушительной скуки и навязанной точности их жизней с помощью кофе на вынос и сэндвичей. Эта система работала просто прекрасно, и Дирк никогда никуда не опаздывал, потому что всегда везде появлялся именно в то время, которое и должен был. В конкретно это утро Дирк просыпается в половину седьмого и тратит целых шестьдесят секунд, пытаясь понять где он и почему он не слышит шума посетителей снизу или не чует запаха свежеиспечённого хлеба. Он поворачивает голову налево, прищуривается и видит спящего под боком Тодда. Дирк с минуту смотрит на него, позволяя воспоминаниям восстановиться и ожидая, когда возникнет неизбежное чувство вины и ужаса, которое последние два утра вспышкой возвращалось к жизни вместе с сознанием. Но оно, хотя и не полностью исчезло, несколько притихло, и Дирк задумывается, не кроется ли причина в близости Тодда. Возможно, физическое присутствие кого-то, кому он доверяет, самая эффективная помощь при тревоге. Конечно, ему ещё нужно протестировать эту гипотезу. Дирк бросает взгляд на свои часы и вздыхает. Сон слетел, и он с тем же успехом вполне может подняться и выпить немного чаю, который Аманда купила ему перед отъездом. Ему удаётся грациозно вытащить себя из кровати — ну ладно, может не совсем грациозно, может с кое-каким крошечным падением на пол и упрямо запутавшейся ногой в пуховом одеяле — не разбудив при этом Тодда, и отправиться на поиски кофеина. Дирк потягивается на кухне в ожидании, пока закипит вода, когда замечает прислонённую к буфету гитару Тодда, которая выглядит потрёпанной и каким-то образом очень грустной. Он вращает ноющим плечом и задумчиво смотрит на неё. Тодд явно был на пределе, когда разбил её. Всего за пару мгновений до этого он прижимал её к себе как новорождённого ребёнка. Если задуматься, он наверняка тогда больше расстроился из-за неё, чем из-за мебели. Дирк задаётся вопросом, сколько будет стоить покупка новой гитары для Тодда. Он отыскивает свой телефон там, где оставил его на диване прошлой ночью, и быстро гуглит, а затем быстро пишет Аманде, потому что не верит, что сможет найти правильную. Пусть даже оригинал стоит буквально перед ним. Что ж, по крайней мере он может сделать хоть что-то полу-полезное. Когда Тодд просыпается через полчаса, Дирк пьёт уже вторую чашку чая и сидит со скрещенными ногами на старой потёртой софе Тодда, читая книгу о городской архитектуре двадцатого века. Само существование книги в этой квартире Дирк находит совершенно уморительным. — Откуда она, чёрт возьми, у тебя взялась? — спрашивает он, когда Тодд приподнимается на локте, чтобы, моргая, посмотреть на него. — Я точно знаю, что у тебя буквально нет увлечений или интересов, которые не связаны с созданием музыки или насмешками над чужой музыкой. Я знаю это, Тодд. Тодд усмехается той сдержанной улыбкой, которой Дирк, похоже, мог добиться только мягкими поддразниваниями — в последнее время он пытается делать это немного чаще. Это то, что делают друзья, думает он. И не может отрицать, что довольно забавно поддевать Тодда, который от шуток Дирка мечется между весельем, раздражением и удивлением — и иногда всё за один разговор. — Моя тётя Эстер подарила мне её на день рождения несколько лет назад, — отвечает Тодд, падая с локтя и потягиваясь от макушки до пят. Дирк отводит взгляд, но слышит, как трещит парочка суставов. — Она купила её просто потому, что в ней есть фотография моего здания. Решила, что будет круто, если я узнаю историю места, в котором живу. — А когда твой день рождения? — спрашивает Дирк, с лёгкой дрожью смотря на зернистую фотографию румынской церкви. — Пятого октября, — отзывается Тодд. А затем чуть подозрительнее: — А что? — Это скоро. Мы должны устроить вечеринку. Тодд фыркает и прижимает к глазам основания ладоней. — Хорошая идея, — произносит он. — Непременно приглашу всю свою семью и друзей. — А ненависть к себе считается за хобби? — интересуется вслух Дирк. — Боже, — проговаривает Тодд, совершенно игнорируя его. — Аманда наверняка захочет притащить Буйную Троицу. — Ух, — отзывается Дирк, переворачивая страницу на глянцевую фотографию ирландского отеля. — Когда твой? — спрашивает Тодд через мгновение. Дирк медленно пролистывает ещё страницу, внутренне ругая себя за то, что не предвидел этого. Затем замирает. Погодите. Это… — Моё здание! — вскрикивает он. Мужественно. Тодд садится и сердито приподнимает брови, глядя на него. — Дирк, — говорит он, — у нас тут разговор вообще-то, не меняй… — Ты не понимаешь, — перебивает Дирк, неистово махая в его сторону книгой и пытаясь не разлить свой чай, потому что он взволнован, но он не животное. — Это моё здание, — снова говорит он, и внутри него разливается тепло, чувство правильности, чувство, что может быть вселенная, редко помогающая ему в каком-нибудь реальном значении этого слова, временами подмигивает ему. Он поднимает взгляд и находит на лице Тодда беспомощную улыбку, отражающую его собственную. — О чём, — начинает Тодд, уже смеясь, — блин, ты говоришь? Дирк ставит чай и подскакивает к кровати, приземляясь рядом с Тоддом с наверно чуть большей силой, чем нужно. — Уф, — доносится от Тодда, когда они ударяются плечами. — Прости-прости, — извиняется Дирк, — но посмотри. Он показывает Тодду фото приземистого здания из красного кирпича в Южном Лондоне, сделанное в семидесятых, когда кафе под его старой квартирой было музыкальным магазином, и всё выглядело значительно менее грязным. — Это, — показывает Дирк, — мой старый дом. Это, — тычет он пальцем в окно второго этажа на фотографии, — моя бывшая квартира. Я жил в этом доме в Лондоне пять лет, Тодд. А это, — Дирк эффектно переворачивает страницу, — Риджли. На следующей странице. Он практически вибрирует. Это значит… что ж, он не уверен, но что-то это значит. В этом Дирк уверен. Тодд прислоняется к его плечу и тихо посмеивается. — Хах, — говорит он, — ты только глянь. Теперь гораздо теплее, чем накануне, изумлённо думает Дирк, прикасаясь к фото старой квартиры и опираясь на Тодда, когда поддерживать собственный вес становится слишком утомительно. Может, сегодня ночью он будет спать лучше.