Воздух

      Он приходит заполночь, когда в окнах дома напротив уже погас свет. Вода в чайнике, который Нил поставил два часа назад, давно закипела и остыла. Чашка с засыпанной в неё ложкой чая осталась на подоконнике — вероятно, Нил оставил её там, когда приоткрывал окно, чтобы выветрить из помещения эту невыносимую духоту. Воздух давит на голову, перекатывается в груди, похрустывает в лёгких, как крылья мотылька, ударяющиеся о лампочку люстры, снова и снова, одна трещина за другой, ещё жарче, ещё тяжелее.       Он приходит и не здоровается — целует с порога, и Нил чувствует вкус текилы, виски и ещё чего-то приторного — возможно, мартини, возможно, помада или блеск для губ. Его дыхание похоже на этот воздух: горькое, жаркое, тяжёлое до тошноты.       — Иди спать, — с этой же интонацией Нил мог бы сказать «я ненавижу тебя, себя и эту жизнь».       — Не хочу, — губы мажут по подбородку, щекам, оставляя после себя эту удушающую горечь. — Хочу тебя.       «Не натрахался?» — не вслух, конечно же. Захотел бы вслух — так не заставил бы себя, нет, это нечестно, никому эта пассивная агрессия не сдалась. Весь Нил — сплошная пассивная агрессия, не находящая адресата, не покидающая пределы тела, вместо этого расползающаяся по внутренностям как яд, как зараза.       — Иди спать, — зло, беспомощно, подставляя шею под поцелуи и закрывая глаза, чтобы не видеть, не чувствовать эту отвратительную реальность, которая всё равно размазывается по коже вместе с мешаниной запахов и звуков. — Завтра поговорим.       — Поговори сегодня, — не Нилу, а его ключицам.       — Сегодня не хочу я.       Адам впервые за эти несколько минут смотрит ему в глаза — мельком, только чтобы снова податься вперёд, но Нил отворачивается, и губы Адама снова мажут по щеке.       — Перестань.       — Это ты перестань, — зло, с нажимом, с тем самым ядом, который затапливает Нила с головой. — Перестань, блять, это делать.       — Что делать? — а это уже злость Адама. Вот то, что так изящно прикрывается сексом. Дай ему кого-нибудь избить, и это вполне заменит секс. Ему просто нужно что-нибудь разрушать.       — То, чего я не хочу, — будто выплёвывает лёгкие, перетёртые этой духотой в кровавую кашу.       — У тебя стоит.       — У меня всегда на тебя стоит!       Это кричит не Нил, это кричит его задыхающееся тело.       Адам отшатывается.       Вот бы шагнуть в окно, чтобы только дышать чем-нибудь другим. Не коктейлем из дешёвого бухла и духоты этого мерзкого вечера, проведённого за бестолковым втыканием в экран ноутбука. Когда внутри тебя всё рушится, нет никакого смысла делать вид, что работа имеет хоть какое-нибудь значение.       Ты злишься, думает Нил, глядя, как кривятся губы Адама. Ты ненавидишь меня. Тебе никогда не хватит: ни меня, ни твоих шлюх, ни твоей славы. Тебе не хватит ни одного концерта, чтобы выплеснуть всё твоё желание делать больно — себе и всем вокруг. Ты не умеешь быть счастливым. Какого чёрта я связался с тобой. Какого чёрта.       Адам смотрит не мигая, с яростью, с ненавистью, как злая ободранная собака, которая снова заляпала грязью чистый пол и которую наконец вышвырнули за дверь. Смотрит и будто говорит: это ты довёл меня до этого. Ты и твой холод. Бесчувственное дерьмо Нил Сандерсон.       А потом отворачивается, выходит за дверь и захлопывает её за собой.       Нил оседает на пол под весом обвалившегося воздуха.