От первого лица...

      Дом, случайно уцелевший в почти полностью разрушенном бомбежками городе, был с толстыми кирпичными стенами, двухэтажный, на три подъезда, два на первом этаже, а третий, с широкой помпезной лестницей, вел прямиком на второй уровень. Его построили очень давно, еще до революции для какой-то торговой конторы. Квартир в нем, что понятно, не было, только комнаты. Одна комната — одна семья. И совершенно неважно, сколько человек в этой ячейке общества. Кухонь, как вы понимаете не имелось тоже, а готовить все выходили в общий коридор, где напротив каждой комнаты стояли керогазы и керосинки, так что все знали друг друга, как облупленных. Ссорились, мирились, иногда на потеху публики разыгрывались Шекспировские страсти, иногда делились последним куском хлеба. Но в общем, жили дружно, по крайней мере, проблем присмотра за детьми не было.       В одной из таких комнат на втором этаже и жили бабушка с дедушкой, да их старшая дочь-разведенка с сыном. Почему я так подробно рассказываю о доме, хотя пора бы уже говорить о главном? Это был дом моего детства, бабушка с дедушкой тоже мои, и тетушка моя, и двоюродный брат, он тоже был мой. Ну, и я, до безумия любившая бабушку, дни и ночи напролет проводила у нее, в её/моей доме, тем более, что там жили все мои друзья.       Наискосок от нашей комнаты жила старушка без возраста с взрослым сыном, ее единственную в доме называли по имени-отчеству. Все, от детей малых до стариков, от «антилигенции», до последнего опустившегося алкаша. Берта Ароновна, только Берта Ароновна и никак иначе. За что, почему ей было оказано такое уважение мы, дети, не знали. Нам это казалось несправедливым, ведь она была угрюмой, неприветливой, никогда нам не улыбалась и не разговаривала с ни с кем. Правда подкармливала, всегда и всех. Выйдет к своему керогазу, сварит огромную кастрюлю чолнта или чего-то еще, обернется, буркнет: — Угощайтесь, — и снова уходит к себе.       Ее историю я узнала от бабушки, но уже после того, как дом пошел на расселение и все соседи разъехались, кто куда. А я… Я стала достаточно взрослой и сильной, чтобы не сойти с ума.

***

      На брит милу* Янеку, младшему сыну Берты и Миши съехалась вся родня, и то сказать, в большой семье Миши, у всех его братьев рождались только девочки, и у него самого первой тоже родилась дочка — Ирочка, так что праздник устроили веселый. И было это двадцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года…       Через четыре дня Миша ушел на фронт, на прощанье умоляя жену беречь себя и детей.       Эвакуироваться она пыталась, и ей даже было положено, как жене фронтовика, но не смогла, места в поездах, увозящих в тыл, были плотно заняты по броне и по блату. Вот и пришлось Берте Ароновне, взять за руку дочь, на руки сына, и пешком попытаться добраться в более безопасное, чем Витебск, занятый немцами, место.       Не знаю, как уж ей удалось выжить, бабушка говорила, что шла она только лесами и только ночами, кто-то когда-то ей помогал. Ей Богу, не знаю как, но она спаслась, и детей спасла. Однако, история не об этом…       Однажды, выйдя из леса, Берта Ароновна прямиком налетела на немецкий патруль. Первым делом ей велели распеленать сына. Бабушка говорила, что она распеленовывала и читала про себя «Шма Исраэль»**, прощаясь с детьми и с жизнью. Это понятно, у Янека был брит. Но случилось чудо, один из немцев, увидев, что перед ним евреи, поскорее прикрыл пеленкой мальчика, оглянувшись на напарника, который ничего не заметил. «Жалостливый попался», как сказала бабушка. Он-то и разрешил им пройти. Более того, шепнул Берте Ароновне на ухо, что впереди пост на посте, от мальчика нужно избавиться иначе убьют всех.       А вот теперь я подошла к сути, к тому, что долгие годы не дает мне спокойно жить…       На пути им попался старый, заброшенный, но полноводный и глубокий колодец. Четыре часа Берта Ароновна стояла у него, решаясь. Все смотрела то на пятилетнюю дочь, то на крошечного сына и молилась, молилась… Наконец, поцеловала младенца, вытянула вперед руки… и не смогла.       — Умрем, значит, умрем вместе, — тихонько сказала она, прижала к себе сына, ласково взяла за руку дочь и поплелась дальше.       Я даже представить себе не могу, что она должна была пережить, о чем думала. Не могу себе даже на йоту вообразить, что должна была испытать мать, держа сына над водой колодца и понимая, что она должна его убить, чтобы попытаться спасти хотя бы дочь.       Бабушка говорила, что к колодцу подходила двадцатипятилетняя красавица, а от колодца, ведя девочку за руку, с сыном на руках отходила восьмидесятилетняя совершенно седая старуха...       Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад....

***

      Они выжили. Все выжили. У Янека растут дети и внуки. Господи, отчего же так больно! Отчего же не отпускает...