От первого лица...

      2.05.1972г…       — Пап! Сегодня 10 лет, как я отбила тебя у ментов.       — Помню.       — И как тебя тогда угораздило? Ты же не пьешь. Совсем не пьешь.       Папу я себе нашла сама. Даже не нашла, подобрала в городском саду…       2.05.1962г…       — Ба! Смотри, там дядька пьяный на скамейке лежит, и милиционеры к нему идут. Ба, давай его разбудим и уведем. А то эти заберут его в вытрезвитель, а он хороший.       К скамейке я подбежала, когда страж порядка уже тряс за плечо, неизвестного мне до этой секунды чужого и пьяного «дядьку».       — Не трогайте его! — заорала я во всю мощь легких, — это мой папа! Папка! Вставай, пошли домой, а то мама заругает.       2.05.1972г…       — Пап! А почему ты тогда напился? — Нет ответа… Снова нет ответа.       2.05.1989г…       — Я умираю? — в глазах отца испуг и недоумение.       — Пап! Ну, ты что? Это просто грипп с осложнениями. Вот подлечишься немного, и все будет хорошо.       — Я хочу… Я должен рассказать тебе, почему я тогда напился. Почему до встречи с тобой и мамой я каждый год в этот день напивался.       Мне становится по настоящему страшно. Неужели он чувствует, что умирает?       — О! Мне не верится, я наконец-то узнаю самый большой секрет моего дорогого папочки? И чем это я, интересуюсь знать, заслужила?       — Не егози и не ерничай. Мне нужно это кому-то рассказать. Садись и слушай. Мне и так тяжело.       02.05.1945г.       — Мы конец войны уже прямо потрохами чуяли. Знаешь, как помирать не хотелось, когда Победа — вот она, за поворотом. А и смерть тоже рядышком ходит. Мы ж вперед всех шли — понтоны наводили. И весь удар на себя брали.       Отец тяжело вздыхает и очень долго молчит, то ли вспоминает, то ли ему невыносимо тяжело рассказывать…       — Был у меня дружок, Славик Варнаков. Нет, не дружок, а друг. Знаешь, когда два года вместе под смертью ходишь, из одного котелка жрешь, да в одном окопе вшей кормишь — это не дружок-приятель. Это друг. А мы ж дети были, совсем дети, мне пятнадцать, ему шестнадцать. И вот стали про будущую мирную жизнь мечтать. С самого начала апреля стали друг другу рассказывать, как оно потом будет.       Снова тяжелый вздох. Папа задыхается, как это больно и несправедливо, что у него осталось совсем чуть-чуть времени…       — Ты меня знаешь, я говорить не мастак, все мои мечты были, что вот закончится война, и мы от пуза наедимся. А Славка, он такой фантазер был, он такие байки придумывал, и все больше про девчонок. Как мы кандебоберами ходить будем и на танцах девчонок кадрить. Он прямо… как Василий Теркин был…       Отец замолчал, в этот раз очень надолго.       — Знаешь, не могу дальше рассказывать. А надо. Может выпить? Да ладно, все равно не поможет. Ты лучше воды мне дай попить.       Врач запретил давать ему воду, все необходимое он получает из капельницы, но я даю ему выпить пару глотков. Какая теперь разница, что ему можно, а что нет?..       — Уже сумерки густыми стали, нам через пятнадцать минут понтон наводить, а Славка все про «потом» мечтает… Тут приказ — «вперед». Ну, мы и пошли. И ведь почти не пригибались. Тишина такая, что аж уши закладывает, и ни одной, даже шальной, пули не летает. Идем, значит, тихонечко переговариваемся. Ну, Славка мне и говорит: — «Отлить надо бы».       — Отлей, — говорю, — и догоняй, — а сам пошел вперед. Вдруг свист позади меня, страшный «бабах», и абсолютная тишина, только очень светло стало. Я поворачиваюсь и вижу бежит Славик, штаны спущены и головы нет. Я хохотать начал… Так меня и подобрали санитары — хохочущим и вроде как не в себе. Я этот свой хохот каждый год второго мая и запивал до беспамятства.       — Папа! Ну, ты что? Это же контузия, это же… — дальше я не могу говорить. И папа не может… и я впервые вижу, как он плачет.       14.05. 1989г… 16.45.       Папы не стало…