Рояль

Уайатт музыку не любил. Вы можете бесконечно пытаться доказать ему, что это не пустая трата времени и уж тем более не какая-то там глупость, но тот все-равно останется при своем. Музыка окружала его со всех сторон, но всегда витала где-то на периферии сознания, мало чем волнуя парня. На самом деле, причину такого вот отношения он и сам не понимал, но если не нравится, зачем пытаться приучить себя к этому? Истинных любителей музыки всегда будет предостаточно в мире. К сожалению, его отец так не считал. Не смотря на то, каким серьезным и успешным человеком он считался, больше чем собственную работу старший Олефф любил сына… и жену, ушедшую из этого мира несколько лет назад. Эта женщина действительно любила музыку. Все дело в том, что Уайатт был слишком похож на нее, даже при том, каким упрямым наглецом являлся. Мистер Олефф же просто хотел, чтобы рядом с ним было хоть что-то, напоминающее о жене, даже если ради этого придется заставить сына делать то, что ему совершенно не нравится. Он считал, что если Уайатт действительно сын своей матери, то рано или поздно любовь к музыке придет и сердце его растает. Уайатт музыку не любил, зато своего учителя по игре на рояле — очень даже. Вопреки всему, мистер Хэмилтон был довольно молодым для того, чтобы быть учителем, но при этом не менее старательным и действительно мастером своего дела. Если сначала Уайатт скептично относился ко всему, что тот говорил и чему пытался его научить, то со временем проникся к мужчине такими чувствами, о которых в приличном обществе и говорить брезговали, поэтому начал делать хотя бы видимость того, что ему нравится сидеть на стуле перед черным гигантом и мелодично клацать по клавишам. Хотя нравилось ему на самом деле кое-что совсем другое... Руки у мистера Хэмилтона были хоть и не совсем подходящими под игру на музыкальных инструментах, но все же интересовали Уайатта куда больше учебы; большие ладони с длинными пальцами, ни разу не тонкими и изящными, в отличии от его собственных, а жилистые, покрытые мозолями и с красными костяшками, напоминающими следы от побоев. Он успел запомнить каждый шрамик, расположение всех неровностей и родинок после всех тех моментов, когда тот садился рядом с ним и, положив руки поверх дрожащих рук Уайатта, с помощью его пальцев нажимал на нужные клавиши и творил музыку. Обычно, Уайатт даже нарочно делал вид, будто не понимает что делать и просил мужчину помочь… Чтобы этой же ночью трахать себя пальцами, представляя, что они принадлежат вовсе не ему, и вспоминая то, как трепетно учитель прикасался к нему. Парень прикусил губу, когда сфальшивил из-за этих мыслей; по комнате разнесся неприятный звук. В последнее время эти странные мечты и желания преследовали его особенно часто. Чертово половое созревание заставляло его желать того, что никогда не случится, еще сильнее. Но даже если Уайатт все еще не понимал значимости музыки, угодить мистеру Хэмилтону и получить заветную похвалу, которую потом можно будет вспоминать ночью, в темноте своей комнаты, хотелось. Он разочарованно вздохнул. — Давай покажу, — будто только и дожидаясь того момента, когда ученик ошибется, Ник прижался к нему всем телом и, как и сотни раз до этого, принялся показывать правильные ноты, и теперь каждое его действие и слово сопровождалось звуками рояля, ласкающими слух. Спину обдало теплом и Уайатт вздрогнул, подавляя в себе желание поддаться навстречу чужому телу. Это было направлено, и в тоже время собственные чувства не давали нормально мыслить. Когда дело касалось мистера Хэмилтона, он был словно натянутая струна, которая вот-вот порвется из-за напряжения, что сковывало все тело. Дышать вмиг стало сложнее, да и температура в комнате точно повысилась. Ник что-то шептал ему на ухо, посылая по телу сотни разрядов тока, которые особенно приятным чувством отдавались внизу живота. Уайатт и сам не заметил, как задержал дыхание и прикрыл глаза от удовольствия. Его руки, его ноги, его тело и даже мысли — все дрожало и не заметить этого было невозможно. Ник сам поддался навстречу; толкнулся бедрами, потираясь пахом о заднюю часть джинс Уайатта, что заставило того выдавить из себя совершенно жалкий выдох и слегка прогнуться в спине, выпятив задницу. Совершенно неосознанно — уверял он себя, вместе с тем поворачивая голову и встречаясь взглядом с голодными глазами учителя. Он приоткрыл рот от того, что увидел на их дне, и снова, уже куда более контролируя себя, свои мысли и желания, сделал несколько движений бедрами. Ник глухо выдохнул, проводя носом дорожку от его плеча до шеи; сначала прижимаясь к светлой коже губами, а затем приоткрывая рот и влажно целуя, оставляя мокрые следы. Его руки, до этого сжимающие руки Уайатта, опустились к тому на талию, властно сжимая для того, чтобы толкаться на встречу еще более свободнее. Помещение наполнилось громкими вздохами и скрипами рояля, о который Уайатт опирался, чтобы не свалиться на пол от переизбытка эмоций. Он чувствовал, насколько напряжен был мистер Хэмилтон, и от того сам же возбуждался еще сильнее. Они двигались навстречу друг другу, не совсем понимая, что делают, а затем руки с талии Олеффа сместились и оказались на ремне его джинс. Тот бы и сам с удовольствием снял их, чтобы помочь мужчине, но был слишком шокирован всем происходящим, и почти до боли возбужден. Куда больше хотелось просто оказаться оттрахнутым собственным учителем, и Ник, кажется, хотел дать ему это. От одной только мысли об этом коленки подгибались. Его пальцы легли на крышку рояля, со всей силы сжимая гладкую поверхность, когда джинсы оказались спущены вниз и кожу обдало холодком, который быстро сменился чужими горячими ладонями, что легли на ягодицы, оттягивая их в стороны. Уайатт до боли прикусил нижнюю губу, мыча от удовольствия и специально выгибаясь еще сильнее, расслабляясь так, чтобы Ник мог получше разглядеть его «там». Эта мысль смутила и его самого, но когда сзади послышался сдавленный выдох, эта эмоция тут же прошла, оставляя место только для страсти и похоти, что уже затуманили разум обоих. Уайатт послушно приоткрыл рот, когда Ник поднес пальцы к его лицу; что-то такое уже мелькало в его мыслях однажды, когда он в который раз понимал, что пальцы учителя — его чертов фетиш. Он принялся тщательно смазывать их слюной для своего же блага. Для большего удобства обхватил запястье Ника рукой, прошелся языком по фалангам, взял пальцы настолько глубоко, что даже коснулся кончиком языка чужих выпирающих костяшек, максимально расслабляя горло. Он знал, как это выглядело со стороны и даже хотел, чтобы именно так это и было. Неприличные звуки, которые наполнили комнату, распаляли его еще сильнее, а колкий и вместе с тем зачарованный взгляд, больше ощущался кожей, потому как сам парень был слишком занят другим делом. В конце концов, Хэмилтон просто не выдержал этой пытки, чувствуя, что готов кончить только от одного вида Уайатта и ощущения его языка на собственных пальцах. Он провел свободной рукой по его щеке, надавливая на челюсть и заставляя открыть рот. Кажется, они оба непозволительно долго смотрели на тонкую ниточку слюны, что осталась между ртом Уайатта и пальцами Ника. Когда один палец сначала коснулся сжатого колечка мышц, а после слегка надавил на него, толкаясь внутрь, с губ Уайатта сорвался первый стон; тихий, но уже умоляющий о большем, потому что он проходил через все это уже сотни раз. — Засранец, только не говори, что с тобой кто-то уже был до меня, — даже рыкнув из-за недовольства, сказал Ник. Вместе с тем по комнате прошелся звук шлепка, а на одной из ягодиц Уайатта остался красный след от ладони. Он вздрогнул, снова выгнулся и заскулил, весь дрожа — даже этот удар принес ему новую порцию удовольствия. Уайатт взял себя в руки, поворачивая голову и смотря на учителя сверху вниз, пока в глазах его плясали игривые огоньки. — Совсем нет, мистер Хэмилтон, — сглотнув, просипел он, призывно вильнув задницей. — У меня просто очень хорошая фантазия… Ник повторил его действие; кадык на его шее дернулся, а в горле встал ком. Возбуждение еще больше ударило в голову, как и чувство собственности. Одна только мысль о том, что мог делать Уайатт наедине с самим собой, заставляла его терять голову. Он вновь скользнул пальцем внутрь, на этот раз еще глубже и почти сразу же пуская в ход второй. Уайатт был чертовски хорошо растянут и давался слишком легко. В голове складывался вопрос о том, как часто он занимался самоудовлетворением. С одной стороны, Ник бы очень хотел быть для него первым во всех смыслах, а с другой — это неимоверно радовало и возбуждало его. Еще несколько движений пальцами, которые дались Нику с огромным трудом, — потому что Уайатт скулил и вздыхал слишком умоляющие, слишком невозможно, — и он привставал с места, освобождая от брюк уже себя. Уайатт вздрогнул, но больше никак не показал своего волнения. Лишь только прикрыл глаза, оставляя на крышке рояля царапины своими короткими руками. Он почувствовал, как Ник мазнул головкой члена по ложбинке меж его ягодиц, и уткнулся лицом в сгиб локтя, когда тот начал медленно входить в него. Даже с учетом того, как часто Уайатт трахал себе тем, что под руку попадется, проникновение заняло время, и это смутило его. Сейчас он бы хотел оказаться лицом к лицу с учителем, чтобы увидеть это, а не только почувствовать. Но даже в таком положении эмоции и ощущения были непередаваемыми. Ник положил ладонь на его спину, заставляя прогнуться еще сильнее, и начал движения; сначала слишком медленные для того, чтобы доставить удовольствие, но безусловно приятные и нежные, тягучие, словно патока. Чувствуя, как мягко толкаются в его тело, Уайатт решил, что хотел бы провести целую вечность именно так, потому что все это было действительно приятно. Он томно вздыхал из-за этого чувства наполненности, но затем все мысли вышибло из головы, как только движения Ника ускорились и он задел внутри Уайатта ту самую точку, которая заставила того громко и протяжно выстонать его имя. Не «учитель» и даже не «мистер Хэмилтон», а именно «Ник». И звучание собственного имени с уст этого мальчишки настолько понравилось и показалось ему правильным, что он стал животно вколачиваться в тело Уайатта, упиваясь его гортанными стонами и всхлипами. По комнате разносились шлепки кожи о кожу и учащенное дыхание, вместе с срывающимся стонами. Уайатт чувствовал, как хватка на бедрах усиливается с каждым движением, а после этого на них наверняка останутся синяки. Следы, которые оставил на нем учитель… В последний раз выстонав его имя, он кончил, пачкая клавиши и даже крышку рояля. Теперь с губ срывалось только жалостливое мычание, пока он чувствовал, как Ник все еще толкается в него, используя как только душе угодно. В конце концов, тот кончил тоже, уткнувшись носом в основание шеи Олеффа и глухо рыча, тем самым заставляя сотню мурашек пробежать по телу парня. Какое-то время они стояли в той же позе, тяжело дыша и не желая возвращаться в реальность. — Прибью за рояль, — тихо произнес Хэмилтон, кладя подбородок на плечо Уайатта и безучастно смотря на белесые пятна на своем любимом инструменте. — То есть накажите? — совершенно невинно поинтересовался парень, поворачивая голову. Слегка наклонив голову, он тут же прижался губами к виску мужчины. Ему казалось, будто теперь все барьеры были нарушены, а запреты сняты, поэтому в груди теплилась надежда наверстать все то, что они оба упустили за все время занятий. — … Возможно, — смерив ученика долгим нечитаемым взглядом и сделав какие-то выводы в своей голове, произнес тот, улыбаясь из-за этого короткого, но приятного прикосновения.