Дорога в гроб

POV Апполинарий

      Я уже видел эти глаза. Ровно 10 лет назад, на детской площадке, оставшийся один ребёнок сидел на качелях и плакал, обнимая свою игрушку. А я не мог тупо сидеть и наблюдать за этим. Поскольку мы оба жили на первом этаже, я спустился буквально молниеносно.       Подойдя к качелям я похлопал его по плечу. Он весь насквозь промок и был холодный. Мир обернулся на меня и посмотрел тем же самым холодным взглядом, но его, как и сейчас, выдавали слёзы. — Эй, ты ведь сейчас заболеешь. Я напротив тебя живу, пошли скорее ко мне. — маленький мальчик опустил голову обратно как бы раздумывая, а потом встал, стеснительно взял меня за рукав кофты и ответил: «Пошли.»

***

      Мне пришлось снять с него всю одежду вместе с нижним бельём, потому что из всего того, что на нём было надето можно было выжимать. Я обтёр его полотенцем, позже укутал в мягкий тёплый плед и посадил к себе на колени. — Почему ты был на улице один? — мне стало интересно. — У мамочки гости, а я гулять пошёл. Потом дождик закап-капал, я позвонил в домофон, но он видимо устал работать и спать пошёл. Вот так вот, — по-детски объяснил маленький Мирик, широко раскрыв свои глаза и надув губки. — Ясненько, — я вздохнул, — А плакал почему? — К маме хотю…- на его веках опять появились слезинки, а лицо опять стало кислым, — Скажи, а домофон проснётся? Он будет ещё работать? — он решил продолжить свой детский лепет (в хорошем смысле слова). Видимо знал, что нужно перевести тему. В любом случае я решил подыграть, но немного растерялся из-за его смены настроения. — Конечно будет! — я запнулся на слове. А малыш обрадовался и обнял меня. Я тоже его обнял.       В это время я ещё учился в художественном училище. У меня была приготовлена куча больших и маленьких блокнотов для набросков или просто для зарисовок, ну и для того, чтоб рука не привыкала к одному формату. Один блокнот я пожертвовал Мирику и ещё пожертвовал свой нелюбимый карандаш. Мы с малышом договорились, что мы посидим ещё минут 10, а потом я отведу его домой, и как раз одёжка высохнет в сушилке. Пока он сидел, рисовал, я смотрел на него. Смотрел на то как вились его волосы красивыми кудряшками, на густые и длинные реснички, на белую по-детски мягкую и нежную кожу, опускаясь глазами ниже и ниже. В голове на миллисекунду пронеслось что-то очень плохое, то, чего я очень не хотел и то, после чего мой мозг будто бы пере программировался. На миллисекунду почувствовал, что отдавать я никого не хотел. Почему-то захотелось прикоснуться к этому ребёнку, прижать его так, чтобы в его теле не хватало воздуха, чтобы почувствовать всё его тело. Хочется приблизиться, чтобы послушать тихое детское дыхание, напоминавшее сопение. Ещё охота сильно обидеть, чтобы послушать как этот невинный голосок дрожит, а из этих глубоких глаз сочились бы крупные капли слёз. Можно после этого намеренно взять, обнять, пожалеть, сказать кучу добрых слов, но позже опять обидеть. И уже сильнее. Со звуком. Чтобы услышать визг или крик, а потом заткнуть тот самый ротик с милыми пастельно-розовыми губками и обидеть опять, так, чтобы это стало похоже на длинный стон. Нет. На много коротких стонов. — Дядя, а ты чего так смотришь? — меня будто разбудил этот вопрос. — Да так, о своём задумался, — отмахнулся. На деле было всё куда серьёзнее, чем просто «задумался». Задумался так, что теперь пульсирует не только внутри, но и снаружи где-то внизу, — Ну-с, тебе пора домой, Мир, — спасибо отдельной части мозга, что контролировала меня, иначе всё, что было в мыслях стало бы явью. Я достал вещи и игрушку из сушилки. Малыш оделся, взял своё плюшевое чудо и мы пошли прощаться. За дверью мы случайно столкнулись с его мамой. — Мама!!! — малыш с радостным криком кинулся к ней и расплакался. — Господи, я думала тебя уже украли. Домофон-то всё это время не работал…- взволнованная мать взяла его на руки и он уткнулся ей в плечо, продолжая рыдать. Милашка. — Я приютил его ненадолго у нас. Он просох, почти не грустил, рисовал, но есть отказался, — вмешался я. — Спасибо, Апп, — где-то там в области мокрого плеча тоже прозвучало «спасибо», но очень размытое. Позже мы распрощались. Закрыв дверь за собой, я облокотился спиной на неё и медленно сполз. Чувствовалась усталость, а ещё те же мысли вертелись в уме и не хотели уходить. Ну и снизу тоже было не очень спокойно. Долго думая, я всё-таки решился на это.       Прикрывая глаза одной рукой, другой рукой я лез в шорты. Сиделось мне минут 5 нормально, но, а после от усталости я начал сползать дальше и вскоре весь оказался на холодном кафеле. Ещё заметил, что я на пределе, но окончить дело мне, что-то не давало. И тут снова в башке всё завертелось: детские стоны, плач, визги. Я помню как ощущал мысленно ту кожу и аритмичное биение маленького сердечка за грудиной. Меня кривило на полу, мне было по-дьявольски хорошо. На лице теперь была широкая истеричная лыба, губы пересохли от частых вдохов, а тело не слушалось и выгибалось или сгибалось, но вот он финал. На своих закрытых веках я рисовал всё самое грязное и мне на какой-то момент даже показалось, что это реальность. И что в этой реальности я и впрямь кончал на чьё-то размытое личико, но на деле я почти бился в конвульсиях и в моём семени был весь я, пол, кофта и шорты. Стало за себя отвратительно. Я убрал плохие дела в штаны и пошел за тряпкой, попутно снимая с себя одежду.       С этого дня я понял, что хочу этого ребёнка, но я не знал как получить желаемое не вредя самому себе. Меня погрузило с головой в эту проблему, но позже даже как-то остыл к этому. Основная сосредоточенность была на моей учёбе, которая требовала как ментальной отдачи так и физических сил. Поэтому на долгие годы я забылся и может даже это было мне на пользу. Но стоило этому ребёнку промелькнуть сейчас передо мной и сверкнуть этим невинным блеском, я вновь вернулся ко всему и теперь мне ничегошеньки не мешало.