Право уклониться

За свою долгую жизнь Аксель не раз размышлял о том, как бы всё могло быть. Постарев и готовясь уйти на покой, он временами тешил себя мыслями о том омеге, что разбил его существование на “до” и “после”: Отто вдоволь посмеялся над ним на суде и наверняка посмеивался все последующие годы. И правда, Аксель не раз мечтал встретиться с ним, лжецом и лицемером. С несправедливо оболганным омегой, что покинул зал суда с гордой поднятой головой. Что осчастливил, казалось, всех омег на этой бренной земле, по которой они ходили. Думал он и Тейлоре: альфа родился крепеньким и здоровым. Счастливым малышом прожил своё младенчество, с уверенностью шагнул в отрочество. В юности завёл семью, уехал на север и, стало быть, ни разу о своём отце не вспоминал. Пресекал все попытки заговорить, ссылаясь на закон и охранный ордер своего латиа — его Отто добивался с невиданным рвением — и плодился в счастье и в радость своего супруга, подарил Акселю множество внуков, которые вряд ли знали о его, Акселя, присутствии. Даже денег не хотел. Кряхтя, Аксель спустился вниз. Его семейство, неполное и процветающее, не знало о его переживаниях. И не нужно им это было: старший альфа давно покинул отцовский дом и скрывался от преследований картелей, средний смиренно ждал родителя за столом вместе с младшим, омегой, которого супруг родил Акселю прямо перед смертью. Роды вымотали Якоба — и лишили семью латиа. Аксель остался воспитывать их всех в полнейшем одиночестве — и думал лишь о том, как бы никто из них не вырос в очередного Отто. Аксель боялся этого больше смерти. — Папа, — недовольно позвал его омега, заметив отца у лестничного прохода, — Ты как-то долго. Лутц выглядел не так, как Аксель мечтал: коренастый, мощный, совершенно непохожий на все его представления о том, какими его сыновья-омеги обязаны были стать. Татуированный фрик, готовящийся пойти по стопам своего ланиа, которого видел только в репортажах. Аксель не выносил его больше остальных. Средний, Эверетт, дал брату подзатыльник: — Не зарывайся, — предупредил он. — Будешь свои выкрутасы потом демонстрировать. Эверетт боялся за их состояние, боялся за свою собственную репутацию и за Лутца: омега отбивался от рук, вёл бурную половую жизнь, вёл себя словно альфа в расцвете сил, чем жутко бесил всю семью. Аксель не так уж и хотел от него отказываться, не желал давить, прекрасно зная, чем закончились похожие его попытки пятьдесят лет назад. Но и любить не мог. Словно на генном уровне ощущая тревоги отца, Эверетт вместо него пытался образумить Лутца: сперва словами, потом — силой, но брат был непреклонен. — О, вы ещё вздрогнете от моих выкрутасов, обещаю. — Закрой рот, — приказал ему Аксель, с трудом усаживаясь за стол. — На твои выкрутасы должны быть деньги, а все они — у меня. Не получишь ни копейки, я не раз тебя об этом предупреждал. Обедали практически молча: тем для разговора не осталось, родительские чувства померкли, призрак почившего Отто сидел у Акселя по левую руку и насмехался над его потугами играть в более-менее благополучную семью. Иссохший во время беременности и после родов, он всё же остался в сознании Акселя гордецом, который сильно опередил своё время. Но у Акселя ещё был шанс на реванш. — Отец, — позвал его Лутц во второй раз, — у меня новости. Не хочешь послушать? Аксель раздражённо вздохнул — Эверетт вторил ему. — Я всё равно скажу, — продолжил Лутц, переводя взор с брата на отца — и обратно, — слышали про то, что у нас утвердил верховный суд? Слышали, я не сомневаюсь. Аксель теперь не следил за новостями. Весь его кругозор сужался из года в год, оставляя место лишь финансовым сводкам и полицейским визитам: старший сын доставлял много проблем. Краем уха он как-то услышал про прецедент Отто — и готовился праздновать, вспоминая прошлое поражение. Поделом. Сразу после суда Аксель больше не искал его имя, не заботился о пересмотрах решения, публично вычеркнул Отто из своей жизни, но втайне иногда интересовался, что с ним происходило, используя множество доступных ему способов. И ему совершенно не нравилось то, что он наблюдал. Но только не в этот год. — Ты можешь хоть раз дать нам пообедать спокойно? — Эверетт вывел Акселя из раздумий, обращаясь к брату. — Ну да, чего тебе переживать, с твоим-то узлом, — парировал ему Лутц. Они готовы были наброситься друг на друга, несмотря на присутствие слуг, которые внимательно следили за их перепалкой, готовые разнять их в случае чего. Лутц хотел бежать. Не буквально, нет — он всё ещё зависел от семейных финансов — однако испытывал невыносимое желание покинуть территорию, на которой больше не мог находиться. Так он говорил. Призрак Отто похлопал Акселя по плечу: “Мне нравится этот малыш”, шептал он, “потому что ты презираешь его за сущность. За то, каким своевольным он стал в своих мыслях и действиях, за то, как далеко он не похож на тебя. От тебя ли этот омега, Аксель?” Ссора его детей продолжалась ещё долго, пока Аксель всё сильнее уходил в себя. “За то, что посмел иметь своё мнение и перечить тебе. Признайся, что всегда это ненавидел”. — Посмеешь перечить отцу, — повторял за воображаемым Отто Эверетт, — и будешь гнить там, куда сбежишь. Хочешь сказать, тебя где-то ещё ждут? Эта семья и эта страна дали тебе всё — а ты отплатишь им так?! — Эта семья и эта страна не дали мне ничего, кроме унижения за признаки, которые я не могу изменить! Я сбегу отсюда к чёртовому латиа за океан — и никогда ваши мерзкие рожи не увижу — можете в этом не сомневаться. Аксель больше не мог физически помочь Эверетту, но духом напутствовал ему, как никогда. Будь у него возможность вернуться назад и исправить оплошности — всё бы сделал точно так же. Гнев и унижение, в которые Отто поверг его, тяжёлым грузом легли Акселю на плечи, оставили пятно на его имидже, что не смывалось годами — и уже за один этот факт стоило его ненавидеть. Ненавидеть и желать позора, порицания со стороны всей страны — всех омег, гамм и бет, что когда-либо могли сочувствовать ему, ведь альфы и так были на его стороне, Аксель не сомневался — нищеты и неполноценной семьи, в которых он никогда не смог бы найти утешения. Аксель даже понимал и принимал часть своей вины: за поспешные выводы и излишнее самолюбие, что не позволили ему избежать катастрофы на ранних стадиях, не дали прислушаться к Отто сразу, заставили поверить в измену. За то, что больше не мог видеть часть своей кровной семьи. За то, что и она не желала видеть его самого. Но Отто не имел права поступать с ним так: не дать и шанса на исправление, не дать Акселю уклониться от поражения — морального, духовного — не предоставить ему право взять своё. То, что по природному закону полагалась ему, как альфе. А сейчас появилась возможность переиграть старые обиды. С каждым днём ходить становилось всё труднее: он тратил бешеные деньги на врачей и операции, жил здорово, принимал все прописанные ему лекарства, но время брало своё: Аксель чувствовал, что дни его сочтены. А вот наследие будет жить долго. Жить, процветать — и ни за что не сдаваться.