Право уклониться

Алесь согнулся в три погибели, но всё-таки устоял на ногах. Он приложил к животу ладони и взглядом поискал, где можно было присесть. Ничего его не слушалось, всё падало из рук, жизнь его тоже трещала по швам. Ещё никогда так не болело. Ни до встречи с Василем, ни во время их отношений, когда приходилось скрываться ото всех, включая собственную семью. Ни много лет после, когда Василь приехал к нему, оскорбил при латиа и слугах, не дав даже шанса на оправдание. Алесь с ужасом смотрел, как он уезжал всё дальше и дальше, обрывая с ним все связи. Невыносимо было осознавать, что это происходило по его вине: он недоглядел, он где-то ошибся или обидел Василя. Альфа был лёгким на подъём, никогда не смел повышать на него голос, но вместе с этим почти никогда и не прислушивался к Алесю, если дело касалось их разногласий. Да, что-то изменилось в нём, когда Алесь вернулся из Вильно, но он так и не смог понять, что именно. После неудачного освободительного восстания Василь хотел бежать, они сильно поссорились тогда, но омега не мог предположить, что всё дойдёт до такого. Василь сперва часто обнимал его, трогал почти прилюдно, зарывался носом в волосы, и Алесю казалось, что это хороший знак. Так ведь ухаживали за ним, верно? Так Василю нравилось. А значит, совсем скоро они должны были помириться. Но жизнь решила иначе. — Я ненавіджу цябе. Так, ненавіджу, — рычал на него Василь. Засмотревшись на играющие желваки, чтобы отвлечься от стыда, Алесь не заметил, как альфа подошёл вплотную, наклонился и выдохнул прямо ему в лицо: — Нават не ўяўляеш, як моцна. Ты застанешся тут і згніеш, таму што разбіў мне сэрца. І гэта будзе справядліва. Он говорил отрывисто, не мигая смотрел ему в глаза. Алесь знал, всем своим существом чувствовал, что ему было больно. И что слова его правдивы. Укрываясь от исходов революции, они находили друг в друге утешение. Василь переходил с ним на родной язык, не боялся притрагиваться, Алесю часто казалось, что дело шло к помолвке, но был готов довольствоваться малым. Альфа не сдерживал себя, часто ложился с Алесем, от ссоры до ссоры вёл себя развязно и не видел в этом абсолютно ничего предосудительного. — Трэба проста крыху пацярпець, — говорил он Алесю. — Мы ўсё пераможам. И Алесь терпел: их ругань и свой собственный отъезд, боль и недомогание. Всё его тело отрицало долгую разлуку, Алеся часто тошнило не от съеденного, но от невыносимых тревоги и тоски. Блёклая надежда на улучшение ситуации омрачилась казнями и вынужденным возвращением — и всю дорогу Алесь ни о чём не думал. А когда вернулся, стало только хуже — и он остался один. — Не бяжы па Васiлю i не чакай яго, — говорил ему латиа, — ты зусiм малады яшчэ, знойдзеш каго-небудзь. Калi не павернецца, то праз паўтыжня зноў да ксёндза пойдзем. Алесь не ждал. Запретил себе думать о предательстве и о том, какую власть над ним имел и Василь, и весь его род. Что будет, если всплывут неправильные мысли и убеждения? Может, проще было убежать прямо сейчас? Они оба оставались в стороне от революций и освободительных восстаний, избежали последствий, но у них совпадали взгляды — и очень многое держалось на взаимной поддержке. Пусть семья Василя и была богаче, да и роль играла куда большую, общая идея объединяла их как никогда. Они с Василем хранили одну правду на двоих, держали окружение в полном неведении, никогда не высказывались в кругу посторонних, но Алесь больше не мог гарантировать сохранность этого секрета. К тому моменту, когда Алесь решился уехать снова, начал расти живот. Он отрицал это до последнего, препирался с латиа, который решился запереть его в четырёх стенах, пряча от людей. С первыми толчками отрицание сменилось гневом, но ярость недолго спасала его. Нужно было сообщить Василю, рассказать будущему отцу про его отцовство, но альфа провалился сквозь землю. Даже латиа не смог его отыскать. — Га? Патрэбна мая дапамога? — злорадствовал латиа. — Алесю, ты так спазніўся. Легенда, которую сочинил латиа, гласила, что Алесь на время вернулся в Вильно, и изолированность их семьи играла всем на руку. Про них никто не спрашивал, их почти никто не знал. Ближе к родам Алесь спохватился. Он знал, как избавлялись от детей, но боялся сходить к крестьянским омегам поперёк воли латиа. Постоянное напоминание о непослушании росло в его животе изо дня в день, и Алесь боялся ошибиться снова. Что, если о его симпатиях уже догадались? Куда делся Василь, о чём он говорил со своими? Если бы хотел, то сдал бы уже давно? Или просто побоялся, что его убьют вслед за Алесем? Но как же его смелость и решительность? Прежний Василь, которого Алесь успел досконально изучить, никогда бы не предал его, но жизнь решила иначе. Вопросы роились в его голове, мешая здраво мыслить, его метало от желания бежать до страха виселицы или ссылки, если поймают. И этот живот… — Праз уласнае жаданне, — попытался как-то утешить его латиа, — аддамо яго куды-небудзь, знойдзем яму сям'ю. І паабяцай, што такога болей не будзе. Лесю, больш ніякіх дзяцей! Вместе с Василем Алесь утратил доступ к книгам. К чужому языку, дому, рабочим рукам, образованию и возможности уехать с концами. Василь приехал тогда только чтобы унизить, морально уничтожить его — и затея оказалась успешной. С каждым новым толчком Алесь представлял, как у него внутри переворачивался монстр, пожирающий его тело и жизнь. Алесь мечтал быстрее родить и отдать: куда угодно и кому угодно. А в преддверии родов проснулась жалость. Алесь не мог найти себе места в их скромном доме, метался по спальне, кричал что есть мочи. Было так больно — и на этот отчаянный зов прибежал латиа, но вместо долгожданной поддержки только приказал быть потише. Он всё собирался сделать сам: принять роды, забрать внука и избавиться от него. Но Алесь этого не хотел! Было стыдно показываться латиа так, быть настолько беззащитным и немощным. Алесь ведь старался храбриться из последних сил, строил из себя твёрдого и стойкого человека. Под стать Василю. Но жизнь его распорядилась иначе. Латиа запер его в этом страшном доме без связи с внешним миром, не разрешал ни с кем разговаривать. Изоляция и контроль полность переделали Алеся, а из равнодушного латиа сотворили жестокого незнакомца, который готов был врать и притворяться, лишь бы избежать позора. И те эмоции, которые Алесь копил в себе эти долгие месяцы, разломали всё внутри. — Так балюча, лацi, — взмолился Алесь. Он метался в бреду, едва выхватывая обрывки фраз, что кричал ему латиа. Алесь цеплялся за оскорбления и упрёки, лишь бы отвлечься от нечеловеческой боли, которая разрывала его тело. Латиа громко выругался и вышел, оставив дверь нараспашку. Кто угодно мог увидеть Алеся: в крови и в горячке. Но нет, разве лати не заботился о сохранности их большой тайны? Должно быть, в доме они остались вдвоём. Да, так и было, поэтому не приехал никто из врачей, даже крестьянского омегу нельзя было позвать на помощь. Возможно, он догадывался, что его сын симпатизировал восстанию. Возможно, на их счёт уже возникли какие-то подозрения. Иначе кого или чего латиа так боялся, что- — Паглядзі, да чаго ўсё дайшло, — раздался голос лати прямо над ухом. Он сорвал с Алеся рубаху, оставив того полностью голым, и закатал рукава. — Задаволены? Гэта тое, чаго ты так жадаў, калі ўцякаў з тым альфам? Со всей силы надавив на живот, он подождал, пока Алесь прокричится, забившись в истерике, затем надавил снова. — Цярпі, — вдруг мягко заговорил он. — Нічога, усё хутка пройдзе, хутка ўсё скончыцца. Чередуя ласку и грубость, латиа потерял его на пару минут. Алесь помнил, как захлебнулся терзаниями, физическими и душевными, как зашёлся в неистовом крике, настолько громком, словно готовился испустить дух. А потом словно резко проснулся: он чувствовал измазанные в собственных выделениях ноги и то, как под ним лужицей собиралась кровь. В животе и сознании опустело. Он перевёл взгляд на латиа, стоявшего в изголовье кровати. Алесь хотел попросить своего ребёнка на руки, хотел быстрее взглянуть на плод своих мучений, но вид латиа подсказывал ему: что-то было не так. — Вось. А ты пытаўся, куды цяпер... Хочаш пабыць з ім крыху? — он сам правильно поставил Алесю руки и передал ребёнка. Не говоря больше ни слова, покинул Алеся одного. Алесь не решался опустить глаза вниз. Свёрток в его руках только иногда подрагивал, и в этой гробовой тишине омеге хотелось услышать хоть что-нибудь. Разве не полагалось ему вдохнуть чужой запах и полюбить маленького Яна с первого вдоха? Алесю бы этого хотелось. Стать примерным латиа. Человеком, который пойдёт ради своего ребёнка на всё, и ни за что не станет осуждать его и пытать за ошибки. Другого пути просто не существовало, его воображение не могло показать несхожие сценарии. А жизнь решила иначе, когда оставила его совсем одного с несуразным и уродливым младенцем на руках. Едва взглянув на крохотного, не издающего звука бету, Алесь понял, что тот не переживёт эту ночь. А что же держало его самого? На этой забытой богом и измученной земле, думал Алесь, не было места излишним состраданию и слабости, здесь выживали только самые сильные люди. Алесь был совершенно не таким.