ларец воспоминаний

- Ты в самом деле думаешь, что этот Мастер обернёт время вспять, возвратится к тебе добрым, ласковым прикосновением и удостоит твою жалкую собачью личину своим благосклонным вниманием? шэнь цзю гортанно засмеялся. ло бинхэ, ведомый терпением и степенностью, закрыл глаза, удерживая себя от самого простого и желанного - изрезать язык внутри рта Учителя, а затем сшить его воедино с верхним и нижним нёбом. он улыбнулся, потакая. шэнь цзю рассмеялся и того пуще, срываясь, и было в этом нечто отчаяннее любого другого жеста, который он мог выкинуть. он сидел на постели, в шелках и белых нижних одеяниях. благовония сандала расползались по комнате. он прикрыл глаза. шэнь цинцю, оставшись наедине с зверем, запертый накрепко в клетке, не сомневался в том, что живым отсюда не выйдет ни он, ни презренный раб цзю. чертила не пощадит ни одного, так другого: а они были накрепко, тесно связаны. за личиной шэнь цинцю неумолимо тянулась та самая предательская помойная крыса, с соответствующими манерами и повадками. этого было не выкоренить. но шэнь цзю не отшатнулся, не бросился прочь, только скалился, зная, что уже ничего не отсрочить. единственное, что он мог сделать, вывести из под удара бездумно рвущегося под руку и натиск юэ ци, потерявшего голову от нависшей опасности. шэнь цзю шипел, цеплялся в тому плечи, и говорил, осыпал проклятьями и ненавистью так, как не сдерживался никогда, громко, отчетливо, проникающе, а затем, срываясь на крик, вывернул всё то, что похоронил внутри себя. всю обиду и боль он расплескал в ненависть и злость, и оставил вмятины на плечах уважаемого главы. он хотел, чтобы юэ ци пропитался этой болью сполна, чтобы он никогда больше не рвался за ним, обжегшись до самых костей, опалив сияющий на солнце огненный хвост. да, вернётся он за ним. вон, как вернулся. сядь, не позорься, обдумай и зайди нормально: этот недостойный цзю хочет надлежащего прощения. много, видимо, хочет. дохрена. не обсидел и не обдумал юэ ци, сорвался, умело возвращаясь в личину юэ цинъюаня. хотя... почему личину? он был юэ цинъюанем, главой секты, уважаемым заклинателем небывалой силы, мечом Сюаньсу. дохрена шэнь цзю хотел. спокойного посмертия после отданного сполна долга, упокоения и где-нибудь там, вдалеке счастливого и живого треклятого юэ ци, не жалевшего ни о чём. и обо мне жалеть не надо. пожалуйста (он не сказал чего, он кричал, не слыша себя, он проклинал и надеялся этими проклятиями накликать удачу, что хоть та бы оградила его глупого брата от ошибки, которая возьмет его жизнь. ло бинхэ прильнул к нему, подступился плывуще, изящно, как не по земле чертила ступал. подражал легко, негаданно узнаваемо, и шэнь цзю скосил губу, прикусывая. ну конечно, пришел распушить хвост, павлинья вылизанная ты жопа. он опустился в благочестивую позу, опустил голову, и плечи всё равно содрогались в усмешке. - Учитель вся эта игра, всё это напускное уважение - было ничем. вступлением. первыми аккордами, задающими настроение. а было оно несказанно паршивым, тянущемся и никак не заканчивающемся. шэнь цзю, не внявший, бросил: - После всего пережитого зверь смеет называться учеником этого Мастера? Где заканчиваются границы дозволенного, по-твоему? ло бинхэ, подняв взгляд из-под упавших на лицо сильных кудрей, улыбнулся: - Там, где укажу их я смех. - Там, где укажешь ты... ло бинхэ радушно ответил: -Учитель... сколько этому ученику придётся сделать, чтобы внести в наши отношения хоть капельку взаимоуважения? Вы так несправедливы... он оказался ближе, уселся на постель, даже не на краешек, а с размаху своим не малым весом. кровать незначительно прогнулась под немалым весом второго, было чрезвычайно добротно и искусно сделана. шэнь цзю не оценил. сдвинулся на свободный край, к оставленному свитку и вееру. их игра была начата. ничего совершенного.