ларец воспоминаний

шэнь цзю обвиняют во лжи, притворстве, лукавстве. там, где не имеется подоплёки, её ищут другие, и он не находит, не хочет отрицать, гнаться за признанием, когда знает, как мало оно даёт сил, и как тяжело ранит, скольких лишает. шэнь цзю гордый, прямой, съевший палку в своей внешней невозмутимости, его слова острые, наточенные глубоко укоренившийся обидой и злобой. на себя, юэ ци, семью и цю и где-то на мир, давший ему такое рождение, такой путь и судьбу. шэнь цзю знает, как тяжело дается восхождение, шэнь цзю ценит своё и усилие, и не сдерживает ярость, когда лю цингэ обвиняет его в лености. да, молодой господ, литератор и музыкант, да, шэнь цзю, шэнь цинцю глубоко вдыхает прожигающий легкие воздух, да, конечно. избалованный молодой мастер. шэнь цзю вспоминает цю цзяньло, вспоминает, и дышит, потому что может, где-то даже назло. и взбирается выше, сквозь кровь, пробирающиеся по горлу и стекающей по губам. да. красные листья, белая земля, усеянная первым снегом, нисходящие лучи солнца, небо, полное зимы и застоялой, устоявшейся боли в облаках. шэнь цзю носит имя цю, носит рубцы на спине, предплечьях и ногах, на сердце. сердце воет, извивается вокруг каждого чувства в опаске. шэнь цзю бьёт наотмашь, не предупреждая, предрекая. ему больно, страшно и остро стоит вопрос выживания, когда он просыпается в теплой, устеленной простынями постели, в шелках и струящихся белых нижних одеждах, с веером под щекой и мечом в ладони, зажатым коленями. он просыпается, не сразу вспоминая, что больше не в опасности. не во власти чужих ладоней, грубых рук и ранящих слов. сюя отзывается гулко и покровительственно, шэнь цзю касается его губами кротко. сладко до мучительных узлов животе, думает, где пошло по наклонной, где стало хуже, и где останется ничего. шэнь цзю поднимается, и надевает лицо цинцю, облачается в цвета цин, горного лорда и нечто возвышенное, гораздо выше него самого. плотно замкнутая дверь облагорожена цветущим садом. небо пахнет дождём, грозой и слезами.