Ангел всея Варии

Складываемая сейчас ситуация в глазах Скуало была самой, что ни на есть, бредовой: Ну вот кто, находясь в здравом уме, потащит маленького и совершенно незнакомого им ребёнка, мало того, что в другую страну, так ещё и в логово Независимого Отряда Убийц, напрямую связанного с самой настоящей мафией? В том-то и дело, что Н И К Т О! На подобное, по мнению Суперби, был способен только полный идиот... ...Коим в данной истории, к его же глубочайшему сожалению, кажись, оказался его собственный босс. — Врой, Чёртов Босс! В который раз повторяю: мы не можем вот так просто взять, да забрать мальчишку в другую страну. А о нашем штабе и речи быть не может! — в голосе Скуало сквозили, ясные как день, гнев и негодование. Мечник, даже не смотря на решение, кажется, преследующего собственные, — совершенно не понятные Дождю — цели и упёртого, как баран, Занзаса, всё равно в корне не желал мириться со сложившейся ситуацией, в очередной раз беседуя со своим Небом. — Это ребёнок, Занзас. Понимаешь? Ре-бё-нок! Причём, гражданский! — чуть ли не разжёвывая каждое слово в попытке донести до Скайрини эту простейшую информацию, вновь на повышенных тонах изрекает тот. Да и в отличие от двух, — по его, опять же, сугубо личному мнению, которое паренёк разумно держал при себе, — беззаботных идиотов, что с какого-то чёрта назывались мафиози и уже сейчас в теневом мире многим внушали страх одним лишь своим видом, он, походу, единственный явственно и в полной мере ощущал давящий на свои юношеские плечи груз ответственности и предстоящих трудностей, что обязательно возникнут с появлением в их особняке маленького ребёнка. — Тебя это не должно волновать, мусор. И если мы сами не возьмём его с собой, то могу поспорить, что гейский мусор будет готов протащить мелкого в чемодане. — скосив алый взгляд на хлопочущего над мальцом где-то в сторонке, аки курица-наседка, хранителя Солнца, с едкой усмешкой и холодной яростью в голосе отвечает Занзас. Парню уже конкретно надоели эти нравоучения со стороны своей Правой Руки, и он совсем не желал вновь препираться с тем по этому поводу. Варийский Босс в своих планах был предельно серьёзен и отступать под уверениями Скуало ни в коем разе не собирался. К тому же, у найденного Луссом мальчишки, со слов всё того же хранителя Солнца, амнезия, — предположительно появившаяся вследствии удара головой, — пропадать не спешила, что тоже, в какой-то степени, влияло на убежденность Скайрини в собственном решении. Да и за те два дня, которые, уже с мелким, варийцы провели в отеле, Тсуна показал себя как довольно спокойного и вполне не трусливого — в особенности по отношению к ним — ребёнка, что также было, бесспорно, неплохим плюсом.

***

До аэропорта их компания добралась довольно скоро, в дальнейшем без проблем сев на один из пусть и не особо больших, но всё же личных самолётов Варии. Что, несомненно, в разы облегчало перелёт и избавляло от некоторых хоть и мелких, но весьма хлопотных проблем, что, в основном, затронули бы транспортировку ребёнка. Сам полёт прошёл вполне мирно и спокойно, не считая того, что с Тсунаёши — предварительно экипированным Варийским Солнцем в новую, чистую одежду, состоящую из оранжевой футболки, бежевых шорт, да простеньких сереньких босоножек, — переговаривался Луссурия, что-то неустанно и увлечённо, будто бы этакий змей-искуситель, нашёптывая мальчику о прекрасной и неподражаемой Италии, шикарном замке-особняке, в который они скоро прибудут, других своих, пусть и довольно угрожающе выглядящих, но на деле вполне безобидных товарищах — в эти моменты сидящий недалеко от них Занзас от чего-то давился смехом, ничего более не говоря и через полминуты вновь затихая, — и ещё тысяче-другой всяких заманчивых вещей, часть из которых малыш, правда, пропустил мимо ушей. Так старательно расхвалимая Луссом Италия по итогу встретила мафиози шумными, многолюдными улицами, освещаемыми палящим, одуванчиково-жёлтым солнцем. Новая, неизведанная местность, раздающиеся со всех сторон совершенно незнакомые слова, звучащие на красивом, но неизвестном языке, интересные и явно непривычные взору карамельных глаз улицы и здания... Всё это порождало целую бурю эмоций и чувств в маленьком тельце, совсем не укладываясь в голове, заставляя Тсунаёши любопытно и одновременно опасливо озираться по сторонам, отчего-то крепко-накрепко вцепившись маленькими пальчиками в руку ведущего его Луссурии и, время от времени, поглядывая в его сторону. Прошло совсем немного времени, как они наконец добрались до величественного, серовато-чёрного здания, и вправду напоминающего собой старинный, даром что не царский, замок, довольно обширная территория которого была огорожена массивным забором. Внутреннее убранство, как и стены самого особняка, оказалось выполнено в таких же тёмных, мрачновато-серых тонах. Роскоши, — словно некая изюминка этих коридоров, — добавляли украшающие хмурые стены красивые, причудливые и, кажется, довольно дорогие картины, да прочие мелочи. Пол же фактически по всему периметру коридоров покрывали хорошо подобранные к интерьеру багровые ковры-дорожки. — Зачем? — через несколько минут после того, как Тсунаёши ступил на территорию особняка, перед лицом ничего не предвещавшего Лусса, вызвавшегося провести Тсуне краткий экскурс, прямо-таки из ниоткуда, возникает явно чем-то очень недовольный... младенец в капюшоне. Летающий младенец в капюшоне. Стоящий рядом шатен чуть ли не подскакивает на месте от, бесспорно, эффектного появления малыша, цепляясь за новое действующее лицо любопытным, но всё же удивлённым и малость даже настороженным взглядом. Почему-то казалось, что с тем что-то не так, и дело было даже не в словах, произнесённых на совсем непонятном японцу местном языке. Просто создавалось чувство, будто бы этот малыш, выглядящий даже младше самого Тсуны, странным образом был в разы опаснее тех Варийцев, с которыми тот был уже знаком. А в голове в это время звучит первый появившийся, да так и неозвученный вопрос: как тот тут оказался и как у него вообще получается так парить в воздухе..? Луссурия же, кажется, был тоже малость застан врасплох появлением своего коллеги и совершенно не врубался в смысл заданного парящим существом вопроса, откровенно не понимая, что конкретно хотят от него услышать. — Ох, Маммон..! Это Тсунаёши, и теперь он будет жить с нами. — предпочитая просто проигнорировать заданный вопрос, оповещает хранитель Солнца на всё том же языке, из-за чего из всей фразы стоящему рядом мальцу становится понятно только собственное имя. Однако, не смотря на свой весёлый и дружелюбный тон, всё-таки моментально насторожившись, Лусс подсознательно напрягает мышцы натренированного тела, словно собираясь в случае чего вступить в бой. — Я прекрасно вижу, что у нас появился ещё один лишний рот. Но сомневаюсь, что он способен делать хоть что-то полезное, особенно в нашей сфере. Так что, так и быть, переспрошу: зачем он нам? — продолжает негодовать вышеназванный. Глаз странного ребёнка, слегка насупившийся и полный озадачивающих дум Тсунаёши, — из-за накинутого на голову младенца слишком уж глубокого чёрного капюшона, закрывающего собой и своей тенью всё, кроме рта, — видеть, конечно, не мог, но пробежавшие по спине мурашки и нечто ещё отчётливо и совершенно безошибочно говорили о том, что смотрит сейчас тот не иначе, чем именно на Тсуну. — Это решение Босса. — чётко, но всё также вполне миролюбиво проговаривает Луссурия, разводя руками и цепко глядя на собеседника. Левитирующий малыш ещё с несколько секунд сосредоточенно молчит, словно размышляя и обдумывая что-то, а затем моментально оказывается близ шатена, витая вокруг того и только интенсивнее вглядываясь в мальчишку, как будто мечтая в скором времени прожечь в нём дыру, то ли высматривая нечто, известное только ему, то ли ища внешние признаки того, что могло бы хоть немного послужить причиной прибытия этого мальчишки к ним. Сам же Тсунаёши в этот момент замирает, кажется, из-за лёгкого, будто бы интуитивного напряжения выпрямившись, словно струна, глядя на мельтешащую перед глазами тёмную и загадочную фигурку, пока рядом стоящий Луссурия наблюдает за происходящим, но вмешиваться не торопится. Длилось это всё, к счастью, не долго: младенец, тихо хмыкнув, на пару мгновений останавливается перед чужим детским личиком, — на котором напряжение и настороженность ребёнка выдавали поджатые губы и нахмуренные брови, — а затем отлетает в сторонку и, более не проронив ни слова, испаряется в фиолетовой дымке, которая, после пропажи Маммона, также исчезает, рассеиваясь, словно туман, оставляя раслабившегося Луссурию лишь глупо хлопать глазами и, ободряюще поглаживая шатена по голове, гадать, что же теперь на уме у проклятого младенца.