Катарсис

Артёма выписывают через две недели. Планировалось, что через три, но он так отчаянно протестует и возмущается, что доктор машет рукой и бросает бросившемуся за ним с извинениями Грише: — Хоть сейчас забирайте, от него уже все медсестры стонут. Гриша не уточняет, от чего же стонут сестрички в белых халатах: от поведения Темы или от кое-чего другого, и с мольбой просит все-таки довести брата до приличной кондиции, чтобы не было риска свалиться в обморок. Не обошлось и без хорошего коньяка, который Измайлов буквально впихивает в руки врача. Эту картину совершенно случайно замечает Валентин, как раз вышедший из лифта и остановившийся неподалеку. Гриша провожает врача взглядом и неожиданно видит Лебедева: — Здравствуйте, Валентин Юрьевич. — Здравствуй, Гриша. За Артёмом? — Да. Становится уже традицией. — Такова участь старшего брата? — легкая усмешка трогает губы Валентина. Гриша смотрит на него с некоторой осторожностью. Он еще не уверен, что его связывает с Артемом, почему брат так странно реагирует на отца своей бывшей девушки. Особенно в памяти свежо воспоминание, когда Гриша едва ли не из душа приезжает к очнувшемуся брату и встречает его ошарашенный взгляд: — Гриша, это пиздец. — Тём, ты чего? Плохо себя чувствуешь? Голова болит, но это нормально… — Да причем тут голова! — слабо возражает брат, — я о другом. Стыдно, блять… — Что? Что ты еще успел натворить? — хмурится Гриша, плюхаясь рядом на стул. Артем поворачивает к нему перебинтованную голову и неожиданно тихо просит: — Только никому не говори. Обещаешь? — Честное пионерское, — с серьезной миной кивает Гриша и получает вполне законный тычок в плечо, — ладно, я понял! — Я, кажись, на Лебедева запал… — То есть? — Грише кажется, что он не расслышал окончание, — Юльку, что ли? — Да причем тут Юля! Нет. Гриш… Мне Валентин Юрич нравится… Он просто… просто пиздец какой охуенный мужик. Тут наступает время Грише проверить у себя температуру, а то мало ли. — Если я тебя правильно понял, ты имеешь в виду… — Именно. — Но ведь… Тём, ты ж по девочкам, разве нет? — Угу. Был. А с тех пор, как в себя пришел, мне Лебедев снится. Каждую, сука, ночь! В разных… кхм, позах. В комнате ненадолго повисает молчание, потом Измайлов встряхивает головой и фыркает: — Спокойно, братух. Тебе эти уроды почки отбили, а не ориентацию. — Да причем здесь они?! — ярится Тема, хмуро заглядывая брату в глаза, — ты не понимаешь ни черта. — Конечно, я вообще ничего не понимаю, — соглашается Гриша, — ладно, лежи, тебе вредно много говорить. — Ой, да пошёл ты, — не зло посылает его Артем. Гриша, посмеиваясь, улыбается брату. После этого он еще пару раз застает полковника у постели брата. Артем как-то странно тушуется при Лебедеве, краснеет, словно девчонка на первом свидании, а когда Валентин ненадолго оставляет их одних, выдыхает и поворачивается к брату: — Пиздец. — Ага, — Измайлов понимающе кивает, — но ты ведь… не говорил ему? — Я похож на самоубийцу? Кто же в таком признается? Тем более, ему, — глухо отзывается Артем, — я больной на всю голову. — Знаешь, Тём… С тех пор, как родители умерли, я всегда пытался быть для тебя достойной заменой… И знаю, что получалось далеко не всегда, но… я всё же дам тебе совет, а ты поступай как знаешь. Артем замолкает, поднимает голову и смотрит на Гришу странно, не так как всегда. Раньше любые нотации со стороны старшего брата он воспринимал исключительно в штыки. А сейчас во взгляде его читается что-то такое, чему трудно дать объяснение, но… неужели все-таки повзрослел? — Если ты откроешь правду, я не знаю, что будет. Вполне возможно, что вы с Валентином Юрьевичем больше никогда не увидитесь. Это риск. Но если ты не скажешь… Не будешь ли жалеть об этом всю свою жизнь? Тема отводит глаза, долго молчит. Зарывается пятерней в короткий ежик волос на макушке, кусает губы, но обдумывает слова, пока наконец не кивает, словно решаясь на что-то. — Спасибо, Гриш. Ты самый ахуенный брат на свете. Измайлов фыркает и прижимает к себе худое тело младшего брата.

***

Работа для Валентина всегда была если не самым важным, то по крайней мере, значимым куском его жизни. Поэтому ему часто приходится задерживаться, а домой приезжать уже за полночь. В таких случаях хотелось рухнуть тут же на коврик возле двери и заснуть, но Лебедев упрямо тащил себя в душ, а потом к холодильнику. Ночной перекус был не самым полезным, но по крайней мере, давал возможность дотянуть до утра. Вот и в этот раз он подъезжает к подъезду и паркует машину возле дома. По привычке подняв взгляд наверх, Валентин к своему удивлению замечает включенный свет на собственной кухне. Это напрягает не на шутку. Юля гостит у бабушки и пробудет там еще месяц, а кроме нее никто не мог ждать Лебедева в квартире. Валентин поднимается на свой этаж и очень осторожно подходит к двери, которая открывается нараспашку буквально за миг до того, когда полковник оказывается в опасной близости от нее. — Здрасте, Валентин Юрич… Простите, что без разрешения… — Артем? Что ты делаешь у меня в квартире? Пацан на пороге одет в простые спортивные штаны и футболку, какой-то сонный и очень смущенный, переминается с ноги на ногу. — У меня есть запасные ключи… Юля как-то дала. Я вам их уже вернул, положил в верхний ящик комода. Просто решил зайти к вам… А вы на работе. Пиздец устали, вижу по лицу. Я тут макароны сварил. Не хотите? Валентин решительно заходит в коридор, властным движением руки убирая Тему с дороги. Пацан понятливо отступает и смотрит на Лебедева с опаской, но в тоже время с интересом. — Ужин, значит, приготовил? — Ага. Валентин несколько долгих минут смотрит в светлые глаза мальчишки и неожиданно улыбается: — Ну тогда иди корми. Просияв, Артем первым шлепает босыми ногами на кухню, откуда уже тянется запах горячих макарон. Валентин заходит на несколько минут в свою комнату, переодевается в домашнее, потом по пути на кухню моет руки в ванной и выходит. Артем уже накладывает «фузилли» или по-другому спиральки, в большую тарелку и туда вываливает тушенку, а сам тут же ставит чайник. Валентин садится за стол, отмечая про себя, как давно ему уже не готовили ужин. Юля изредка могла побаловать отца, если была в хорошем настроении, но чем старше она становилась, тем чаще у них возникали споры. Так что еду полковник практически всегда готовил для себя сам. Артем тихо опускается на соседний стул, молча наблюдает за Лебедевым. По нему видно, что он хочет что-то сказать, но никак не решается. Наконец Валентин отодвигает пустую тарелку и откидывается на спинку стула, смотрит на пацана чуть прищурившись: — Что хотел сказать, Артем? — Вы… сердитесь? — Что ты без спроса в чужую квартиру влез? Сержусь. Я вообще мог сначала полицию вызвать, так что ужином ты кормил бы и своего брата. — Гриша на Рублевке работает, — тихо отзывается Артем, опустив глаза. — Но спасибо тебе за заботу. Это приятно. Мог поинтересоваться, чем вызван сей широкий жест? Артем моргает, словно до него не сразу доходит суть вопроса, встряхивает головой: — Да в общем, Валентин Юрич… Не знаю, как сказать, но уверен, что пошлете меня куда подальше. Мне все равно терять нечего. Короче… вы мне пиздец как нравитесь. В смысле… Лебедев несколько минут молча разглядывает порозовевшее от смущения лицо мальчишки и вдруг улыбается — искренне и ласково, без малейшей насмешки. — Вот оно как. — Ага. — Странный ты парень, Артем. Все смотрю на тебя и думаю, почему так вышло? Всякую хрень творить ты можешь без зазрения совести, а если что-то хорошее… неужели стыдно? — Да пиздец, товарищ полковник, — Тема хмурится, обхватывает себя руками, словно мерзнет, — я ж не из этих. Но вот на вас уже столько времени смотрю и понимаю, блять, что любуюсь. Валентин закатывает глаза, но ничего не отвечает. — Я пошел тогда… — И куда ты собрался в полвторого ночи? — Да вы ж меня сейчас выприте, я чую. Вон уже смотрите как, — бубнит Артем, бочком двигаясь к двери, но Лебедев быстро и крепко хватает его за руку: — Нет, Артем. Я не собираюсь тебя никуда прогонять. И честность твою ценю. — Правда, что ли? — неверяще смотрит Тема и замирает — хватку Валентин ослабляет и медленно кладет обе свои ладони, теплые и немного шершавые, ему на щеки. Артем видит перед собой только чернильно-черные глаза, всегда казавшиеся ему такими холодными. А сейчас в них… тепло? Мягкие губы Валентина накрывают его собственные, и больше Артема уже ничего не волнует.