Катарсис

Той ночью Валентин долго думает о том, что могло быть, если бы Артём не выстрелил тогда в Юлю. Если бы инопланетный корабль улетел, и больше никто бы не пострадал. Что произошло бы тогда с ним, с Юлей, с самим Артёмом? Смирился бы с выбором дочери? И сколько бы продолжались эти отношения, ведь рано или поздно Юля должна была понять — Артём ей совершенно не подходит, а выбор её основывался только на сильном желании досадить родному отцу. Он бы никогда не узнал, кем был Артём на самом деле. Кто прятался за маской пацана с района, работающего в автомастерской и даже не пытающегося найти для себя хоть какие-то перспективы. Скалится в ухмылке, сильной уродующей вполне симпатичное лицо. Во взгляде вызов, желание доказать всему миру, что он, Артём, никого не слушает и поступает только так, как считает нужным. Руки нагло забираются под Юлькину толстовку, крепче прижимают к своему телу хрупкую фигурку школьницы. Целует в губы с напором, словно бросает вызов одной только своей любовью к ней, к Юле Лебедевой. И плевать, что ее отец стоит буквально в трех метрах и видит всё в подробностях. — До свидания, Валентин Юрич, — кивает у порога, зыркнет наглыми светлыми глазами — ну, каково вам, товарищ полковник, смотреть и не иметь возможности это как-то изменить? Под больничным одеялом едва вырисовывается фигура Артёма. После психиатрической клиники он так и не вернулся в прежнюю форму. Мерное дыхание и попискивание кардиомонитора — всё, что нарушает тишину палаты. Валентин не слышит даже собственного дыхания. Ох, Артём, зачем ты полез в одиночку на четверых? Затем, что он вынес на руках Юлю, когда дом начал рушиться. И плевать, что они делали там вдвоем, плевать, что оба полуголые. Кто знает, как бы на этом месте поступил бы другой? Вынес бы? Просидел бы несколько суток, дежуря, пока дочь лежала в коме? — Товарищ полковник? — Артём? Что-то случилось? — Да ничего не случилось, Валентин Юрич. Я тут подумал… Вы, наверно, решите, что я окончательно свихнулся, но может, зайдете к нам сегодня? На чай? Странное предложение. Странная ситуация. Странное согласие Валентина. Ведь он даже не сомневался. Просто после работы поехал не домой, а к Артёму, вернее, к его брату. Гриши дома не оказывается — он еще на работе. А вот Артём, встречающий полковника на пороге в спортивном костюме и босиком, выглядит почему-то смущенным и в то же время довольным. — Вы все-таки пришли! Валентин встряхивает головой и оглядывается. Сколько он уже сидит тут? Неужели задремал? Рядом с неподвижно лежащей на постели рукой Артёма лежит его рука. Лебедев осторожно касается перебинтованной кисти, другой рукой трогает лоб пацана. — Узнаешь? Знаешь, почему я тебя сюда привез? — Догадываюсь. Валентин Юрич, пожалуйста, не тяните время. Тут вряд ли народ поблизости, выстрел никто не услышит. Только Грише передайте… — Не услышит выстрел? О чем ты, Артём? Думаешь, я тебя казнить сюда привез? — Да уж мне как бы на что-то другое надеяться тупо. Если он действительно думал, что едет на смерть, зачем вообще вышел из подъезда? Зачем сел в машину? Ведь его брат мент, неужели не нашел бы способов защитить? Или испугался, что Лебедев его везде найдет? Найти бы нашел, вот только во взгляде Тёмином страха не было ни капли. А вот раскаяние было. Одиночество — было. И понимание. Понимание, что за свои поступки надо отвечать. И что у Валентина есть — в определенном плане, конечно, — причина его наказать. Что-то едва уловимое касается тыльной стороны его руки. Валентин не сразу понимает, но когда поднимает голову — сталкивается взглядом с Артёмом, который смотрит на него еще мутными голубыми глазами. — Артём? Господи… Я сейчас позову врача, — срывается с губ Лебедева, но он не может оторвать взгляд от Артёма. С огромным трудом дотягивается до кнопки вызова медсестры, а потом всё буквально теряется в памяти: как приходит врач, как его просят выйти из палаты, как он звонит Грише — всё, что происходит, стирается, изглаживается, словно смывает водой.