То, что не изменить

      Он ощущает чужой взгляд, но когда оборачивается, никто на него не смотрит. На немноголюдной улочке нет ни единого знакомого лица, а те, кто идут за ним, слишком заняты, чтобы бросать внимательные взгляды на остальных. Но он всё равно чувствует. Словно некто уставился на него: не с интересом или любопытством, а по чистой случайности, но отвернуться уже не смог. Раньше на него никто так не смотрел, но Сого отчего-то уверен, что этот человек не первый встречный. Слишком знакомое ощущение чужого взгляда, хоть и не такого, как прежде.       Когда улочка сужается, а ничего не меняется, Окита сворачивает в тёмный переулок, останавливаясь. Нет, он вовсе не ожидает, что преследующий его человек отправится следом, но почему бы и не понадеяться на удачу?       Ощущение чужого взгляда исчезает сразу же, как он скрывается и Сого просто переминается с ноги на ногу, но никто так и не появляется. На улочке пустынно — все те, кто куда-то спешили, давно разбежались, а на город опустился вечер, скрывающий солнце за горизонтом. У Сого незакончившееся дежурство, но вместо этого он исследует крыши домов и тени за ними, хоть и понимает, что своего преследователя упустил. Не стоило сворачивать. Кто бы ни был этот человек, он не собирался показываться Оките на глаза. Да и было ли ему вообще дело до капитана первого отряда Шинсенгуми, как показалось поначалу?       Было, но тогда Сого об этом не знал, поэтому отбросив ненужные поиски, вернулся к прежним обязанностям, впрочем, и их вскоре проигнорировал, предпочтя сон работе. Ощущение от чужого взгляда он не позабыл, но оставил в закромах памяти, даже и не подозревая, как скоро придётся о нём вспомнить.       Это случается через месяц. Не так много для того, кто может стать объектом пристального наблюдения. Окита занимается, как и большую часть времени, попытками посильнее задеть Хиджикату, щурится от яркого солнца и попутно прицеливается из базуки, когда ощущение возвращается. На этот раз реагирует он намного быстрее, но всё равно ничего не видит. Рядом Хиджиката и Кондо, страдающие непонятной ерундой, а по другую сторону данна, тупая китайская девка и очкарик, дорвавшиеся до заветной еды. И никто из них не смотрит на Сого, но он ведь точно это ощущает.       — Сойчиро-кун? — лениво тянет Саката Гинтоки, отставляя в сторону пустую миску.       — Я Сого, — в который раз повторяет Окита, не глядя на самурая и продолжая осматривать местность на предмет незнакомцев.       — Тут никого, кроме нас, нет, Сойчиро-кун, — игнорируя предыдущий ответ, сообщает Саката. — Ни одной живой души.       Ощущение пропадает, а вот интерес Окиты к Сакате только появляется. Он цепляется за эту «живую душу», словно действительно предполагает, что наблюдать за ним может лишь мёртвый. Кто-нибудь, кого он убил за время службы в Шинсенгуми?       Конечно, он не верит в загробную жизнь, мстительных призраков и во всю прочую чепуху, которой пугают маленьких детей и двух небезызвестных идиотов, но такое ведь возможно. Не призрачные взгляды, а те взгляды, о которых он просто не смог забыть насовсем. Как взгляд погибшей сестры, который Сого не желает оставлять в прошлом.       И это выглядит так складно и правильно, что Окита соглашается с собственными рассуждениями, и перестаёт искать смотрящего. Если это лишь в его голове, то как воплотить образ в реальной жизни, чтобы наконец-то увидеть? Это невозможно, поэтому и время тратить на подобное абсолютно ненужно. Так ему думается в тот летний день, когда солнце ярко светит в глаза, надоедливый Хиджиката ворчит на Кондо, а вялый Саката поглощает пятую чашку риса. Думается до мига, когда взгляд из осознанной реальности переносится в бессознательное сновидение, где нет места рациональному.       Но теперь это не просто чей-то взгляд: знакомый, но необычный и странный, это чужое присутствие за спиной. Обернёшься и увидишь, что так желал разыскать, но во снах не как в реальности. Стоит Сого оглянуться и всё исчезает, словно никто и никогда на него так не смотрел. За спиной всегда разное: меняется местность, погода и окружение. Единственное неизменное — взгляд того, кто слишком хорошо прячется. И сколько бы Сого ни пытался отыскать, всё без толку. Оно преследует его, иногда исчезая, но не так часто, чтобы Окита мог дышать спокойно.       На самом деле в чужом взгляде нет ничего такого. Он не ощущается, как предупреждающий о чём-то страшном. Уж точно в нём не таится угроза и желание стереть Сого с лица земли, но ему всё равно неспокойно. В этом взгляде всё нормально, но он всё равно не такой, каким должен быть. Только сложность заключается в том, что ему неизвестно, кто это и как обычно он смотрит на Сого.       Выражение чужих глаз, когда они наблюдают за ним. Хиджиката смотрит раздражающе, а ещё как-то устало. Он кривится, прикуривает и всячески показывает, что ему нет никакого дела до юного и надоедливого самурая. Для него Сого навсегда останется ребёнком, старающимся достичь высот, которые ему, пока что, не по плечу. Во взгляде Кондо нет ничего, кроме теплоты и доверия. Он треплет его по волосам, по-дурацки смеётся, рассказывая о своих неудачах и совсем не незаметно подкладывает ему еды. Для него Сого всё тот же мальчик из прошлого, о котором нужно заботиться. Вот только он давно не такой, каким видится для них — людей, прошедших с ним такой далёкий путь.       Шинсенгуми смотрят на Окиту с опаской, но там нет ни грамма недоверия. Они верны ему, пусть и остерегаются неспокойного характера. Для них он пример для подражания: сильный и смелый, и остальное меркнет пред этим. «Окита-сан пугает, не так ли?» — слышит самурай иногда, но лишь ухмыляется, ведь за этим всегда следует одно и то же. «Окита-сан не позволит нам сдаться».       Для преступников он неприятный, продажный и жалкий недо самурай без принципов и моральных устоев. В их взглядах сжигающая всё на своём пути ненависть и неприкрытая злоба, но это нисколько его не волнует. Если бы когда-то Сого выбрал бы для себя иной путь — далёкий от Кондо и Тоширо, он стал бы абсолютно другим человеком. Возможно, таким же жестоким и беспощадным, но самим собой ему не быть. Поэтому Сого смотрит на всех тех, кто его терпеть не может и лишь смеётся.       — Для человека, считающего себя бесчувственным, ты слишком часто выдаёшь себя с головой, — зевая, издевательски шепчет Саката.       — Для человека, живущего по принципу «меня это не касается», вы слишком часто вмешиваетесь во всё подряд. — Смеётся Сого, разглядывая самурая.       Саката Гинтоки смотрит на него также, как и на остальных — без особого интереса. Он надкусывает соломинку и усмехается, но быстро возвращается к себе настоящему: унылому и пустому, с этим взглядом дохлой рыбины. Сого не знает, что в голове у Гинтоки. Он даже не уверен, что сам Саката догадывается, что там, ведь несмотря на видимую отстранённость от всего мира, этот самурай отличается ото всех, кого доводилось встречать Оките.       — Дурак ты, Сойчиро-кун.       — Гин-сан, прекратите. — Вмешивается Шинпачи, неловко улыбаясь.       На Окиту он смотрит мельком, но в его взгляде капитан первого отряда не находит ничего необычного. Шимура на всех них так смотрит, не заостряя внимания и не вмешиваясь, словно считая, что каждый сам в праве решать, как ему жить.       Для Окиты именно Шинпачи оплот адекватности в Ёрозуи. Он не меняется, не ведёт себя, как полоумный и всегда выглядит серьёзным и собранным. Особенно, когда рядом нет ни Сакаты, ни раздражающей китайской девки.       Сого оборачивается, когда понимает, что как раз её и не видно. Она сидит под деревом, не глядя ни на кого из них. В руках девчушка сжимает неизменный зонт, ведь солнце нещадно припекает даже в относительной тени. Окита не зовёт её ни по имени, ни по прозвищам, которые сам и придумал, но она всё равно оглядывается.       Китаянка смотрит на Сого с лёгким интересом, затаённой злобой и, пожалуй, с соперничеством. Она прожигает его взглядом, словно он самая главная проблема, которая когда-либо стояла на её пути. Но всё это Окита видел до этого самого момента. Надоедливая девка бросает на него взгляд и на краткий миг: такой нереалистичный и неправильный, он не видит ни единой прежней эмоции. Она рассматривает его внимательно, но без интереса. Сверлит этими большими синими глазами, но ни злобы, ни ненависти, ни соперничества в них Сого не наблюдает.       Она склоняет голову на бок и зонтик закрывает часть её лица, пряча от него глаза, а когда китаянка возвращает его на место, всё как прежде. Синева отливает знакомыми эмоциями, впрочем, она не спешит бросаться в бой.       За спиной у Сого возникает Шинпачи и китайская девка улыбается ему, вскакивая на ноги. Она проносится мимо него, как будто не замечая и скрывается вместе с остальными из Ёрозуи. Хиджиката наблюдает за этим, оторвавшись от созерцания облаков, или чем он там вообще занимался. Хмыкает, в который раз затягивается сигаретным дымом и интересуется:       — С каких пор эта несносная девчонка так наглядно тебя игнорирует?       Окита ничего не отвечает, ведь буквально вчера они сражались. Она разбила ему губу и располосовала спину, а он вырвал клок рыжих волос и наставил синяков на бледной коже, не знавшей солнца. И тогда она вела себя как всегда. Кривилась, строила отвратительные рожицы и желала ему сдохнуть мучительно и долго. Не смотрела внимательно и без злобы, не притворялась никем другим и не давала ему времени на ненужные раздумья. Она была собой: наглой, ненормальной, раздражающей… Она была такой, какой он привык видеть её с самой первой встречи.       — Может съела что-то несвежее? — интересуется Ямазаки.       — С неё станется. — Кондо улыбается, глядя вслед ушедшим.       Окита вздыхает, натягивает маску на глаза и притворяется спящим. Чужого взгляда он не чувствует.

***

      Сого бесцельно бродит по городу, хоть и должен сейчас разбираться с бумагами. У него болит голова и это совсем на него не похоже, а ещё клонит в сон, но там давно неспокойно. Раньше, после того как его сестра умерла, она приходила ему во снах. Иногда Мицуба улыбалась тепло и нежно, прикасалась к его волосам, целовала в лоб и крепко обнимала, а иногда смотрела мёртвыми глазами, обвиняя в собственной смерти. Она не говорила с ним, не делилась переживаниями и радостями, не кричала о том, что всё могло сложиться иначе, но Сого понимал её и так.       Сейчас она ему тоже снится, но больше не в кошмарах. Мицуба всё также не говорит, но прижимается к нему и сразу становится тепло. Во снах он вновь не одинок, рядом с любимым и дорогим человеком, защищая её от всех невзгод. Во снах они счастливы, хоть реальность и известна каждому из них, но она никогда не вмешивается в отчаянное желание оставаться вместе хоть там.       А ещё Оките снится дурацкий Хиджиката и его ужасающая привязанность к майонезу и сигаретам. Он всегда с длинными волосами, собранными в хвост, с неизменной катаной в ножнах и этим раздражающим взглядом, говорящим лучше любых слов. Во снах Сого не пытается подорвать его с помощью мин, не целится в него из базуки и даже не протыкает насквозь катаной. Во снах Сого слушает его редкие слова, но не прислушивается к ним. Кривится, словно от зубной боли, когда Хиджиката ругает его и закатывает глаза, стоит ему напомнить об их разнице в возрасте. Просыпаясь, Окита лишь сильнее ненавидит самурая.       Кондо во снах не появляется. Временами Сого кажется, что он видит его спину, но мужчина так далеко и рассмотреть не получается. Зато там есть Саката с перемазанным парфе ртом, отчего-то с катаной, покрытой алым и в заляпанном чем-то кимоно. В его взгляде Оките чудится собственная погибель, но Гинтоки к нему даже не приближается. Он выглядит далёким и принадлежащим другому месту, до которого Сого не дотянуться, как бы он ни старался. Впрочем, ему и не хочется.       Иногда в его снах мелькают знакомые лица девушек: пустые и никчёмные. С губами, накрашенными алой помадой, в коротких платьицах и цветочными венками на распущенных волосах. Он не помнит их имён, но знает чем они пахнут и каковы на вкус их губы.       Ему снится рыжая девчонка, но не та маленькая и раздражающая зараза, пахнущая суконбу и невинностью. Она всегда развёрнута к нему спиной. Прямая, как натянутая струна, в платье чем-то напоминающем кимоно Сакаты, и с распущенными длинными волосами. Окита знает, что это Кагура, ведь в её руках фиолетовый зонт, а иногда рядом и Садахару.       Он не видит её лица, но слышит смех и звонкий голос. Она с кем-то разговаривает и этот кто-то точно ей отвечает. Говорят они всегда о разном и не всё Сого помнит, просыпаясь. Рыжая заноза восторгается чьими-то умениями сражаться, жалуется на недопонимание окружающих, громко ссорится и бурно мирится с кем-то неизвестным, а ещё много смеётся. Искренне и так радостно, что невероятно раздражает Окиту, но лишь утром, когда сон отступает.       Но бывают сны, когда она лишь плачет. Стоящая крепко на ногах, сжимающая зонт, падающая на колени и разбивающая их, но не кричащая от боли. Лежащая в высокой траве или на скрипучих досках. Но одно в этих снах остаётся прежним — кровь. Она на её одежде, на зонте, на коже. Чаще всего её не так много, чтобы испугаться за чью-то жизнь, но временами рыжая вся пропитана ею. В такие мгновения она плачет практически неслышно, хныкает себе под нос, качаясь из стороны в сторону.       Оките не жаль её, ведь она для него ничего не значит, но просыпается он всё равно от собственного крика. В реальной жизни рыжая китаянка выглядит обычной, ничем не сломанной, живой и довольной, но каждый раз, когда Сого смотрит на неё, образы из его сна возвращаются.       Бывает, что в такие мгновения она оглядывается на него, и Окита никогда не уверен, смотрит ли на него настоящая девчонка или та из сна. Перед его глазами они превращаются в нечто странное и непонятное, и Сого может рассмотреть лишь большие синие глаза, где застыли слёзы. Он знает, что реальная китаянка не плачет и это лишь остаточный образ, но всё равно вспоминает каждый сон о ней. Где она смеётся, улыбается, рассказывает о себе, обсуждает с кем-то Сакату, восторгается боевыми навыками неизвестного… Плачет.       Ему это не нравится, поэтому Окита старается спать не слишком много, но избавиться от надоедливой девки всё равно не получается. Она ведь не выдумка, не образ, который он создал в своей голове. Она настоящая и сбежать от неё совершенно нелегко. Китаянка нападает на него с кулаками, царапает кожу, раздирая в кровь, ухмыляется и хохочет, когда он испытывает боль, желает ему смерти, обещая однажды принести её собственноручно.       Окита закатывает глаза, а после глядит на пасмурное небо. Стоит вернуться к бумагам и наконец-то разгрести накопившуюся работу, но он не двигается с места. Наблюдает за серыми облаками и раздумывает над тем пойдёт ли дождь сегодня, или вновь пронесёт. Первая капля падает ему на лицо, когда он вновь ощущает чужой взгляд. Этот кто-то за его спиной, но ему кажется, что если развернуться, то он исчезнет, как до этого во снах, поэтому Сого не двигается.       — И не надоело? — спрашивает он у неизвестного, ловя языком солёный дождь. — Вместо слежки за мной, стоит заняться более полезной работой, иначе можно пострадать.       — Что? — раздаётся знакомый голос. — Я как раз на работе. И что это было? Угроза, Сойчиро-кун?       За его спиной Саката Гинтоки, но взгляд дохлой рыбы явно не тот, что он чувствовал до этого. Окита отмахивается от самурая и уходит, не оглядываясь.

***

      Хиджиката говорит о работе, но Сого его не слушает. Внимание капитана первого отряда Шинсенгуми направлено на нелепую сцену, развернувшуюся прямо перед ним. Он знает, что не спит, ведь в его снах он всегда ребёнок. И Хиджиката по левую сторону от него коротко пострижен, на нём не старое кимоно, а форма Шинсенгуми, а ещё он угрюмый и раздражающий. А вот китайская девчонка выглядит совсем как из его снов. Высокая — сейчас она выше его самого, с длинными волосами, пухлыми розовыми губами и в одежде, которую Сого видел лишь во снах. И она смотрит прямо на него.       Растерянное выражение лица сменяется на радостное и она улыбается, делая шаг к нему, но замирает, моргая. Оглядывается, смотрит по сторонам, словно ищет там ответы на вопросы, а после переводит взгляд на бледные руки. В правой она сжимает зонт. Сого слышит, как китаянка тяжело дышит. Видит синие глаза, становящиеся блеклыми. Зонт в её руке дрожит и она неловко вцепляется в него ещё и левой.       — Какой сегодня день? — спрашивает она звонким, совсем не детским голосом, но с всё тем же акцентом. — А, вспомнила. Ужасно получилось, Сого.       — Чего? — Он слишком удивлён внезапным именем, произнесённым легко и непринуждённо.       — Точно. — Она кивает, улыбаясь, но синие глаза абсолютно пустые. — Сого-кун? Нет? Окита? Опять ошиблась. Значит, Садист? Ублюдок? Ужасно неловко.       — Что тут происходит? — доносится до Окиты слова Хиджикаты и он моргает.       Рыжая тоже моргает и словно становится прежней. Окита больше не видит ни распущенных волос, ни наряда из снов, ни этого безжизненного взгляда, от которого пробирает холод. Сого смотрит на надоедливую занозу, а она глядит на что-то за его спиной. Девчонка пробегает мимо него, напоминая о недавней встрече, где она также проигнорировала Окиту. На этот раз он хватает её за руку, останавливая. В синих глазах ураган, но там ничего от той девушки из снов.       — Чего тебе, ублюдок? — выплёвывает Кагура, прищуриваясь. — Не до тебя.       — Маленькие девочки не выражаются, — вмешивается Хиджиката.       — Заткнись, тупой старик. — Рыжая кривится, выдёргивая руку из захвата. — Какие же вы отвратительные. Прав Гин-чан, от вас одни неприятности.       Когда рыжая заноза скрывается среди горожан, Окита пожимает плечами, делая шаг в сторону, но на этот раз его останавливает Хиджиката.       — Что же ты такого увидел? — Хиджиката, кажется, действительно не понимает.       — А что видели вы, Хиджиката-сан? — Вместо ответа лишь встречный вопрос.       — Вы оба выглядели так, словно увидели призрака.       «Сого. Сого-кун. Окита. Садист. Ублюдок». Если он и видел призрака, то очень странного.

***

      Саката Гинтоки выглядит уж очень пьяным и совершенно невменяемым, но Окита прекрасно знает, как он может меняться прямо на глазах. Они сидят в дешёвом баре, за окнами глубокая ночь, а никто из них не спешит вернуться в тёплый дом. По словам Гинтоки, произнесёнными около трёх часов назад, он устал от шума и гамма, производимыми китайской девчонкой, поэтому взял и сбежал, пока Шинпачи и Кагура дрались за место у телевизора. С Окитой они столкнулись у порога бара, когда тот мирно прогуливался.       — Ужасно выглядишь, — протянул тогда Саката, выбрасывая яркую пачку от клубничного молока. — Призрака увидел?       И вот Сого в баре с человеком, не знающим, когда нужно остановиться, чтобы всю ночь и утро не провести за ближайшей мусорной кучей, извергая остатки алкоголя.       Окита кое-что знает о Сакате и уверен, что как раз призраки беспокоят его больше остальных. Призраки, не желающие отцеплять от него свои костлявые пальцы, залитые алой и плохо пахнущей кровью. Но о прошлом Гинтоки не любит говорить, поэтому они лишь молча пьют, изредка бросая ничего не значащие фразы.       Окита морщится от неприятного вкуса местного пойла, но продолжает заливать его в себя, как будто таким способом можно избавиться от дурных мыслей и навязчивых образов. Раньше он боялся увидеть среди толпы уставших лиц сестру. Сейчас боится, что на него оттуда посмотрят пустые синие глаза девочки, которая просто не может существовать.       — Что бы ты там не увидел, это существует лишь в твоей голове.       Самурай ухмыляется, допивает тёмную жидкость в стакане и поднимается. Его изрядно штормит, судя по неровной походке, но голос серьёзный. «Призраки не выбираются из наших снов, не следует за нами по пятам и не причиняют проблем, ведь они ненастоящие». Гинтоки такого не говорит, но Оките слышится именно это. Вот только призраки ли это, и так ли они беспомощны, как может показаться на первый взгляд?       — А если нет, данна? — спрашивает Сого, выходя вслед за Гинтоки. — Что если это не просто призраки в моей голове? Что если они действительно следуют за мной и однажды ударят в спину? Что мне делать тогда?       — Я не понимаю, — говорит Саката и прикрывает ладонью рот, чтобы алкоголь не выплеснулся наружу. — Призраки есть у каждого, Сойчиро-кун, но не всякий смотрит им прямо в глаза. А если мы не видим, кто нас преследует, то как же тогда защищаться?       Но не так-то и легко увидеть лицо своего преследователя. Во снах Окита не может даже посмотреть на то, как выглядит китаянка. В реальности он лишь ощущает чужой взгляд, но стоит ему броситься за ним, как всё исчезает. Растворяется, как дым, ускользая сквозь пальцы, не давая задержать его хоть на секунду. Но Сого совершенно не дурак и кое-что странное он всё же может сделать. Может, ему и неизвестно, кому принадлежит взгляд, или как выглядит китайская девка в его снах, но до её настоящей не так тяжело дотянуться. Она всегда в относительной доступности и реальный образ Окиту не пугает. Он множества раз становился объектом её гнева, так что привык испытывать на себе чужую силу.       Девчонка из его реальной жизни маленькая, заносчивая и недалёкая. Она играет с детворой, постоянно жуёт суконбу, таскается хвостиком за Сакатой и доставляет Шинсенгуми неприятности. Её синие глаза сияют детской непосредственностью и в них нет и намёка на пустоту. На Окиту она смотрит с вызовом, ухмыляется мерзко и так некрасиво, а после бросается на острие его катаны, как будто не боится, что она проткнёт её насквозь. Впрочем, действительно не протыкает. Ято сильна и проворна, проскальзывает в опасной близости от смерти, изворачиваясь и вновь нападая. Она громко смеётся, размазывает кровь по бледной коже и вызывающе ухмыляется. «Попробуй достать». Сого не дотягивается, сколько бы сил не прилагал.       — Чайна, — зовёт он её, когда битва окончена ничьей.       — Чего тебе, придурок? — уставшим голосом откликается девчонка, не глядя на него.       — Ты идиотка.       Она кричит и забывает про усталость, а после со всей силой бьёт его по лицу. Окита не отвечает, падает на спину и смотрит на голубое небо, улыбаясь. Большие синие глаза прожигают его насквозь. Бледные девичьи руки прижимают к траве, ломая кости, а он молчит, терпя боль. Вот это для него по-настоящему. Для него это нормально и правильно, ведь так было с их первой встречи в тот злополучный день. Не её слёзы, не пустой взгляд, на залитом кровью лице, а именно неприкрытая ненависть, сияющая ярче звёзд.       — Тупой садист, — бормочет она себе под нос, отпуская его плечи. — И как ты ещё не сдох, ублюдок этакий.       — Твоими стараниями, — вторит ей в ответ Сого, закрывая глаза.       В его снах китайская девчонка размахивает зонтом, стоя к нему спиной. Он слышит её смех, слова, брошенные кому-то среди серьёзной битвы, а после наблюдает за тем, как она поправляет порванную одежду, да смывает с зонта чужую кровь. Приблизиться к ней не получается, поэтому он стоит на месте, стараясь запомнить каждое из произнесённых слов. Вот только не всё из снов остаётся с ним после пробуждения.       — Мне снился Гин-чан. И парк аттракционов. И гора суконбу, которую я запивала клубничным молоком. Противно до дрожи, представляешь? А ещё я запускала воздушные шары в небо, танцевала на костях врагов — страшно было до жути, купалась в реке в чём мать родила, и много хохотала над Шинпачи. О точно, там дурак Хиджиката тоннами поглощал майонез и кричал о том, какой он способный и сильный. Забавно, да?       С каждым новой фразой её голос становится тише, а в конце и вовсе стихает. Отчего-то Оките кажется, что она всё ещё говорит, но беззвучно, глотая не пойми откуда взявшиеся слёзы. Плечи китаянки мелко трясутся и вскоре она падает на колени, касаясь земли головой. Она кричит, ударяя кулаками и разбивая их в кровь. Рыжие волосы путаются, на них виднеется алые пятна. Кагура вцепляется в них травмированными пальцами.       — Я видела голубое небо, слышала как поют птицы и кричат дети. Я всё это видела и чувствовала себя такой живой. Счастливой, понимаешь? Но проснувшись, застала лишь то, что осталось. А мне оно совершенно не нравится. Не хочу… Не хочу… Не хочу просыпаться.       Китаянка тянется руками куда-то вперёд и Окита видит, как её пальцы сжимают свежие цветочные лепестки. Она запрокидывает голову и хохочет в голос.

***

      Кондо просит Сого проследить за Шимурой Таэ. Неловко отводит взгляд от Хиджикаты, когда тот нелестно отзывается о его привязанности к старшей сестре Шинпачи. У Таэ свидание, а Кондо вызван к Сегуну и ему никак не остановить это непотребство без чужой помощи. У Сого много работы, а просьба главнокомандующего лучшая причина всё бросить и сбежать, поэтому он соглашается. И на задании встречается со всей Ёрозуей.       Они до смешного одеты: в широких шляпах, натянутых практически на глаза, с приклеенными усами и скрывающиеся за газетами, наблюдают за Таэ и её излишне жеманным спутником. Сого, сидящий рядом, выглядит слишком нормальным, но его всё устраивает. Он практически засыпает, когда тяжёлая рука китаянки хватает Окиту за волосы.       — Короткие, — говорит она тихо.       — Что за… — Он замолкает, наталкиваясь на синие глаза. Такие же, как прежде — абсолютно неживые.       — Тебе идёт, Сого. — Китаянка улыбается и хватка на его волосах становится практически неощутимой. — Навевает воспоминания, да?       Она смотрит по сторонам. Её улыбка блекнет, а пальцы в его волосах сжимаются, причиняя боль. Он вздрагивает и Кагура вновь переводит на него взгляд. Ойкает и убирает ладонь, которая дрожит, словно на холоде. Она превращается в ту девушку из его снов: с длинными волосами, необычной одеждой и потерянным выражением лица. И хотя Сого ни разу его во сне не видел, он уверен, что оно именно такое.       — Чайна. — Сого не успевает сказать ещё что-нибудь.       — Как давно я этого не слышала, — шепчет китаянка, прикрывая рот ладонью, тем самым скрывая от него улыбку. — Послушай, Сого, я видела совершенно нерадостный сон, где всё закончилось так отвратительно и ужасно. Не дай этому сну сбыться, понял меня, непроходимый дурак?       — Не неси чушь, китайская идиотка.       — Спасибо. — Она улыбается и тянется к его руке, но не касается. — Мне не хотелось, чтобы наша история окончилась на такой ноте. Гин-чан говорит, что не всё должно быть так, как я того желаю, но можно ведь немного помечтать?       «Мне снился такой прекрасный сон. Сон, где всё было совсем как прежде. Мы вели себя, как дети. Ссорились из-за пустяков, смеялись, не задумываясь о будущем и никак не могли понять, что совершенно не ненавидим друг друга. Мне хотелось остаться в этом замечательном и сладком сне, но ничто хорошее не вечно, ведь так?»       Записка на обрывке салфетки написана ровным и красивым почерком. Окита находит её в кармане, когда просыпается за столиком в гордом одиночестве. Таэ, её неизвестный ухажёр и Ёрозуя уже ушли. Сого сминает её, но порвать не решается.       Ему снится незнакомый дом, смятые простыни и кровь на ладонях. Снится взволнованный голос и мягкие касания, тёплые объятия и сладкие слова, произнесённые шёпотом. Снятся эти ужасающие синие глаза и громкий плач, выворачивающий наружу ненужные страхи и переживания. Он слышит, как кто-то зовёт его по имени, как некто предупреждает о неизбежном, но разобраться ни в чём не может. Сны словно обрывки воспоминаний, запрятанных глубоко внутри, но Окита никогда подобного не проживал.       Он обвиняет во всём китайскую девку и её игры с непонятной запиской, пустым взглядом и улыбкой, которая никак не могла быть обращена к нему. Но реальная Кагура обращает на него внимания лишь тогда, когда хочет выпустить пар и подраться. Она ничем не выдаёт себя и Оките начинает казаться, что он сходит с ума.       Где истина? В его снах? Или в реальной жизни, где их не связывает абсолютно ничего, кроме взаимной неприязни? Гинтоки смеётся, когда он рассказывает ему о серьёзной и улыбчивой Кагуре, носящей странное платье, так напоминающее его собственное кимоно. Ему трудно представить маленький рыжий метеорит приятно улыбающейся, да ещё называющей Окиту по имени.       — Странные сны тебя снятся, Сойчиро-кун. — Хмыкает Гинтоки, ковыряя в носу. — Уж явно никак не относящиеся к настоящему.       — Что вы имеете в виду? — интересуется Окита, цепляясь за последнюю фразу.       — Ничего такого. — Саката выглядит заскучавшим, но кто его знает, что он думает на самом деле.       У Гинтоки много секретов и он не спешит ими делиться, но других выслушивает постоянно. Закатывает глаза, зевает, показывая насколько ему наплевать на чужие проблемы, но говорит он всегда по существу и только то, что действительно думает.       Окита сжимает в кармане записку, а Саката глядит на него с усмешкой. Скользит взглядом по чистенькой и выглаженной форме Шинсенгуми, по ярким и блестящим ботинкам, и Окита готов отдать всё что угодно, ставя на самурая и его излишнюю догадливость там, где никто ничего не понимает.       Записка в руках словно горит, но вытаскивать её он не спешит — ждёт, когда Саката попросит об этом? Нет, ведь этот большой ребёнок и вида не подаст, что она существует. Действительно не догадывается? Или же китайская девка уже давно рассказала ему о происходящем и теперь они играют в эту странную и ненормальную игру?       — Данна, — зовёт Окита, когда тишина заполняет всё вокруг. — Вы ведь не притворяетесь?       — Притворяюсь? — Саката чешет голову, удивлённо разглядывая его. — Притворяюсь кем?       — Я не люблю игры, особенно если они придуманы этой идиоткой.       — Сойчиро-кун, я слишком большой для ваших детских игр.       И несмотря ни на что, Сого ему верит. Не потому, что Гинтоки такой весь из себя честный и открытый. Он ведь абсолютно другой, вот только взгляд самурая холодный и безжизненный, но Саката улыбается. Едва заметно, не как-то по-доброму или по-дружески, он улыбается как человек, которого совершенно не волнует, во что там играет его подопечная.       — Кагура вполне могла бы поиграть с тобой, — говорит Саката, глядя на него. — Но притворяться взрослой, печальной и хорошо к тебе относящейся, непосильная для неё задача. По крайней мере, на долго её бы не хватило.       — Значит, я схожу с ума.       Он не собирается говорить об этом, но слова выскальзывают сами, а вернуть их нельзя. Впрочем, Саката не обращает внимания. Он слишком занят разглядыванием собственных сапог. Окита вниз не смотрит — дешёвое пойло так и просится наружу, поэтому он прощается и уходит, не оглядываясь.

***

      Сестра называла его Со-кун и при этом так тепло улыбалась. Трепала по светлым волосам, прижимала к своей груди и обещала, что однажды все они обретут счастье. Для Сого счастьем была она сама, но он молчал. Не потому что не мог заставить себя признаться, а потому что она знала этого и без слов. Но Окита всё же ушёл, оставив её совсем одну, потому что сестра никогда не ошибалась. Она смеялась, шептала: «Как бы тебе не было хорошо сейчас, дальше станет только лучше». И ему было. Рядом с Кондо и Шинсенгуми. На заданиях, когда его жизнь висела на волоске. В окружении крови и погибших врагов. Спина к спине с союзниками, в полной уверенности, что несмотря ни на что, они никогда не пожалеют.       — Я думала мы вышли просто в магазин за туалетной бумагой. — До него доносится визгливый голос китайского недоразумения.       — Это лучше любой бумаги, — смеётся Кондо, поглядывая на хмурое лицо своего заместителя. — Тоши, я не думал, что они увяжутся за нами.       — Вы ни на что негодные правительственные шавки, так что мы просто не могли пройти мимо. — Китаянка хохочет, отбивая удар катаны зонтом.       Сого тяжело говорить, но он всё равно огрызается на неё, сжимая зубы от боли в животе. Вокруг кровь врагов, но его собственная постепенно покидает тело, пропитывая форму. Гинтоки за спиной Окиты слабо бьёт его по плечу, рассеивая дымку перед глазами, и он посильнее перехватывает рукоять катаны. Но следующий удар приходится по тому же месту, что и прежде, и Сого кажется, что он проваливается в темноту. Сейчас он должен увидеть свет, ведь так? Последний лучик света в своей недолгой жизни. Но вместо этого, Сого слышит голос китаянки.       — Рановато для смерти, — говорит она. — Ещё только десять утра, а ты выглядишь таким помятым, словно всю ночь пил. Да, Гин-чан?       — Кагура, не сжимай его так сильно, — просит самурай. — Боюсь, как бы, Сойчиро-кун не скончался от перелома всех костей в своём теле.       — Всё нормально, Гин-чан. — В её голосе беззаботность. — Это поможет ему познать прелести мазохизма.       — Кагура-чан, нельзя издеваться над пострадавшими.       Перед его глазами расплывчатый силуэт Шинпачи. Он улыбается Оките, пока рядом стоящий Саката очищает деревянный меч от крови. У него совершенно ничего не получается и он чертыхается. Китаянки в пределе видимости нет, но он точно уверен, что слышал её раздражающий голос.       — Я тут. — Она смеётся, сильнее сжимая руки на его талии. — Ни за что не отпущу тебя.       Это сказано до того тихо, что на мгновение Оките кажется, что ему послышалось. Шинпачи возится с бинтами, Саката окончательно прекратил попытки очистить меч, и они оба не выглядят как те, кто удивлён словами Кагуры. Сого не успевает спросить ничего у них. Рыжая идиотка прижимается к его спине, а её губы касаются светлых волос. Он ощущает это и не понимает, почему на мгновение замирает.       — Сого, — произносит она тем же незнакомым тоном, — умереть ты всегда успеешь.       Просыпается он уже в штабе. На груди и животе бинты, царапины на руках обработаны. Катана у стены, а никуда негодная форма бесформенной кучей скинута в углу. Перекошенное лицо Хиджикаты он видит раньше, чем обеспокоенное Кондо. Тоширо смотрит на него, нервно теребит сигарету в руках, а Кондо суетится с повязками, которые и так сидят достаточно хорошо, чтобы не беспокоить. Окита не отмахивает от него, лишь потому, что видит, как тот переживает.       — Тебе повезло, — говорит Хиджиката, окончательно уничтожая сигарету. — Рыжая девчонка остановила вражескую атаку за секунду до того, как меч вспорол бы тебе живот.       — Никогда не видел, чтобы кто-то реагировал настолько быстро. — Кондо тяжело вздыхает. — Но это не помогло ей избежать ранения.       — Ты любишь говорить, что она тебя ненавидит, но это совершенно не соответствует её поступкам.       Сого не говорит, что тем самым Кагура лишь пожелала убить его своими собственными руками, ведь ни он, ни они, никогда в это не поверят. Не зря китайская девочка выбрала себе такую странную компанию — они похожи. Несмотря на все слова о том, что их не касается абсолютно ничего, спасать кого-то уже вошло в привычку. И нет, Сого не удивляется, что она бросилась наперерез меча, направленного на него. И нет, он совершенно не собирается беспокоиться по поводу её ран, ведь Окита никогда не просил себя спасать. Они не дружны, не приветливы друг с другом и так будет всегда. Враг не закрывает другого своим телом, не принимает удар, предназначенный не ему, не рискует собой… Только если у этого врага не бездонные синие глаза и печальная улыбка. Только если у него не длинные рыжие волосы и непонятное платье, которое он никогда до этого не носил.       — Скажи спасибо. — Голос Кондо звучит совсем по-отцовски. — Не оставайся неблагодарным засранцем.       — Она рисковала, заслоняя тебя. — Хиджиката хмыкает, глядя на него так, словно всё прекрасно понимает.       И слова о том, что он не просил, Сого сдерживает внутри себя не потому, что боится показаться неблагодарным засранцем. Вовсе не поэтому. В голове тихий голос сестры, повторяющий, что нужно быть благодарным за любую помощь, особенно за ту, которая спасает жизни, даже если она не прошенная.       Закрывая глаза Сого видит синий отблеск и ухмылку на тонких губах китайской девочки. «Почувствуй себя обязанным мне, мелкий засранец». Ему кажется, что когда-то она уже говорила ему об этом.       В Ёрозуи не слышно ни шороха и это необычно. Окита продолжает стучать, прибавляя силы, ведь чаще всего только это и срабатывает, чтобы хозяин переборол лень. И он оказывается прав, вот только открывает ему не Саката. На пороге замирает китайская девочка. С растрёпанными волосами, босая, в своём неизменном красном платье. Окита не успевает скривиться, даже проглатывает спешащие сорваться с языка оскорбление. Взгляд у неё пустой, какой-то неправильно тусклый, словно выцветший.       Она смотрит на него, как на пустое место.       — Чайна, — говорит Окита, но закончить ему не дают.       — А, это ты? Чего надо?       Она вздыхает так тяжко и горестно, словно несёт на себе все тягости мира. Китаянка протягивает руку и она замирает в воздухе, пока девчонка молчит. Девчонка моргает и на краткий миг голубые глаза проясняются. Взгляд, направленный на него, может, и безэмоциональный, но он уже ощущал подобное прежде. В тот первый раз, когда шёл по немногочисленной улочке. И во все последующие разы, даже в тот солнечный день, когда ему показалось, что рядом нет никого, смотрящего на него.       Рыжий блеск в вечерних сумерках до того, как он свернул в переулок. Громкий смех до того, как он обернулся, чтобы посмотреть на Ёрозую. Она всегда оказывалась рядом, просто Сого не обращал на неё никакого внимания, ведь в её взгляде было одно и то же: интерес, граничащий с ненавистью и приправленный жаждой выходить из битв первой. Но тот взгляд, преследующий Окиту столько времени, отличался. Он не подходил глупой и недалёкой китайской девчонке, видящего в нём лишь помеху.       — Сого, — произносит она, прерывая молчание и убирая руку. — Нет, Окита?       Девчонка звучит крайне неуверенно, хоть и выглядит ничуть не поменявшейся. Она всматривается в его лицо, словно в надежде что-то в нём отыскать, да постоянно вздыхает. По губам рыжей Ято расползается нечто похожее на улыбку, но выглядит жалко и неправильно. Она прячет ладонь за спину и оглядывается, но за её спиной никого.       — Чего надо, садист? — тон её голоса меняется и теперь она практически напоминает саму себя. — Гин-чан не дома-ару.       Она ухмыляется совсем, как прежде, а после хлопает дверью прямо перед его носом. Сого не спешит помешать этому. Он чувствует её присутствие по ту сторону двери. Она никуда не двигается, совсем как он. Окита практически уверен, что преследующий его всё это время взгляд принадлежит ей. По-крайней мере, той девушке с длинными рыжими волосами, в странном платье и зовущей его по имени. Девушке, спасшей его жизнь совсем недавно. Ему непонятно, как это возможно и по какой именно причине она так беспокоится о его сохранности, но эта странная девчонка точно раздражающая китаянка. Пусть, она выше и лучше сложенная, с другой длинной волос, одетая иначе и с незнакомым выражением лица, но она остаётся Кагурой.       — Не знаю, что это за игра и для чего она тебе понадобилась, но спасибо за спасение моей жизни, — говорит Сого и слова даются ему подозрительно легко. — Вижу ты пострадала не сильно, раз можешь ходить и тебя оставили одну. Больше не бросайся на чужие мечи и прекращай преследовать меня. Достало.       — Сого, — она смеётся и этот мягкий звук совершенно не походит на её прежний детский хохот, — ты такой забавный. Юность тебе к лицу, пусть в ней ты так холоден. Я не преследовала тебя. Мне просто было интересно возможно ли хоть что-то изменить, но это бессмысленно. Чтобы я ни делала, там меня всё ещё никто не ждёт.       — Я не понимаю о чём ты говоришь.       — Знаю. — Смех стихает. — Когда-то Гинтоки сказал мне, что иногда ему нестерпимо хочется отыскать машину времени и изменить прошлое, но это глупость его дурного характера и не стоит совершать настолько отвратительных ошибок. Я была наивна и мала, не понимала, но кивала со знанием. Мол, да, изменив одни ошибки, мы натворим других и это порочный круг, из которого никогда не выбраться. Я подросла, поумнела… Или не очень, судя по поступкам. И показала свой дурной характер, отбросив слова Гинтоки.       Кагура в его снах плачет и кровь заливает её. Кагура в его снах сжимает цветы в ладонях, падает на колени и бьётся головой о пол. Кагура в его снах печальна и сломлена. Кагура в его снах разговаривает с пустотой и слышит голос родной и любимый её сердцем.        — Мне снился такой прекрасный сон. Сон, где всё было совсем как прежде. Мы вели себя, как дети. Ссорились из-за пустяков, смеялись, не задумываясь о будущем и никак не могли понять, что совершенно не ненавидим друг друга. Мне хотелось остаться в этом замечательном и сладком сне, но ничто хорошее не вечно, ведь так? — повторяет Кагура из настоящего слова, написанные на записке, которую она всунула ему спящему.       — Когда мы теряем важных людей, нам отчаянно хочется продлить время с ними, — шепчет она по ту сторону двери. — Мы готовы забыть обо всём правильном и выбрать кривую дорожку, лишь бы ещё немного побыть в прекрасном сне, где всё как прежде. Мне ужасно хотелось никогда не просыпаться. Существовать в мире, созданном словно из самых ярких и сокровенных желаний, но всё хорошее рано или поздно заканчивается.       Китайские девочки странные. Китайские девочки бросаются на мечи. Китайские девочки сильные и смелые. Китайские девочки ненавидят яростно и дико, их глаза сияют ярче звёзд. Китайские девочки говорят абсолютно непонятную чепуху. Китайские девочки выводят из себя, заставляют ненавидеть себя… Китайские девочки так часто ведут себя абсолютно неадекватно.       Кагура больше не прячется по ту сторону двери. Она вновь распахивает её и теперь смотрит на него, не скрываясь. Да, он знает этот взгляд. И если это всё игра, она лучшая из актрис. Рыжая заноза улыбается ему: широко и открыто, не притворяясь кем-то другим. И на этот раз её ладонь касается его лица.       — Машина времени не поможет ни одному из нас, как и мои бесполезные попытки остаться в прекрасном мгновении. Как жаль, Сого, что время и судьба жестоки к нам обоим.       — Что прекрасного в этом мгновении? — интересуется Окита, разглядывая её. — Я всё ещё жив, а ты бросаешься на мечи ради спасения ненавистного тебе человека.       — Ненавистного. — Она хохочет и отголоски детского голоса возвращаются. — Не переживай, Сого, больше преследовать я тебя не буду. Пришло время смириться.       Её губы касаются его щеки. Это не поцелуй, лишь лёгкое прикосновение. Окита чувствует чужое тёплое дыхание и как бьётся девичье сердце: медленно, неспешно. Руки Кагура кладёт на его шею и он не сразу понимает, что она собирается сделать. Хватка усиливается, звучит лёгкий смех и темнота перед глазами заполняет всё вокруг.       Ему снится та же Кагура, только на этот раз она не стоит к нему спиной, не плачет и не разговаривает с кем-то, кого Оките не увидеть. На её платье всё ещё кровь — не своя. Глаза заплаканные, на губах улыбка, но взгляд пустой и бессмысленный. Она смотрит куда-то за его спину, тяжело вздыхает и идёт к нему, так кажется поначалу. Но проходит мимо, словно не видя. Впервые за всё время, которое он видит её во сне, Сого оборачивается. Да, там Саката и Шинпачи. Выглядят они чуть иначе, но их легко узнать.       — Кагура-чан, сегодня слишком жарко, чтобы сидеть здесь столько времени, — спокойно говорит Шинпачи, касаясь руки девушки. — Тебе станет плохо, так что прекращай.       — Кагура, ничего не произойдёт, если эту неделю ты посидишь дома. — Гинтоки обнимает её за плечи.       Его одежда касается крови, но не пачкается. Под чужим прикосновением она исчезает, словно её никогда и не было. Кагура запрокидывает голову, стирает слёзы и выдавливает улыбку. Оглядывается и на краткий миг протягивает ладонь к Сого.       — Ты был прав, Гин-чан, машина времени лишь усугубит проблему.       — Не начинай снова. — Отмахивается Саката.       — Я могу жить в прекрасном сне, радоваться каждому моменту, только это неважно. Мимолётное счастье. Глупость, которую не может позволить себе взрослый.       — С кем ты говоришь, Кагура-чан? — Шинпачи тоже оглядывается, но Сого он не видит.       — Ни с кем.       Рыжая девушка смеётся.       Кагура смотрит на Сакату и Шимуру. Её руки больше не в крови, но цветочный бутон она продолжает сжимать. Когда девушка отпускает его, он рассыпается.       — Я вернусь, когда станет холоднее, — сообщает она кому-то за спиной Сого.       — Буду ждать.       Ему не нужно смотреть, чтобы понять, кому принадлежит этот голос. Он его слишком хорошо знает.

***

      Сого просыпается. Никакой записки в кармане он не находит.