Спой мне на сон грядущий

      Звезды ссыпались на город, как пудра на торт: невесомо припорошили своими отражениями стены жилых стеклянных колонн. Но то в центре. А здесь, ближе к окраине, они могли кормить людей своим светом лишь через небольшие квадратные оконца в невысоких кирпичных многоквартирных домах.       Совершенно обыденно я пытался уместить невзрачные коробки со своими столь же непримечательными вещами в багажник личного авто. Из окна на третьем этаже, я знал, на меня смотрит красивая, яркая душой, целеустремленная, вечно горящая изнутри женщина, которую, к превеликому сожалению, я так и не сумел полюбить за минувший десяток лет, как и она меня. Мы обманывали друг друга и себя слишком долго, и все же холод, ранее бывший лишь в форме морозного ветра, слился в ледяную стену между нами — и такую гигантскую непреодолимую преграду мы игнорировать уже больше не могли при всем желании. Без истерик, без скандалов мы поговорили о пустоте, распирающей изнутри наши телесные оболочки — вместо любви, привязанности, заботы, желания, заинтересованности, — и вот я здесь, гружу последнюю из нескольких коробок с личным барахлом. Квартиру мы снимали вместе, но мне есть куда поехать, а ей — нет, поэтому именно я и съезжаю, — это правильно, по-человечески справедливо. Зрелый взгляд на жизнь учит с достоинством нести тяжелый груз вверх по мучительно длинной лестнице. Хоть свой буквальный груз я и только спускал.       Захлопнув багажник, я сел в авто, завел мотор, сцепил руки на руле, но пока не поехал. На безымянном пальце в рыжеватом свете салонной лампочки поблескивало кольцо. Мы не были женаты официально, решили, что нам эти сложности ни к чему — как чувствовали, что развод юридический только усложняет расставание. Но на деле не нужно быть гением, чтобы по статистике развалившихся браков сделать вывод, насколько маловероятно, что двое всегда будут вместе и при этом искренне счастливыми. Романтические отношения с кем-то — вещь куда более сложная, чем пылкая влюбленность, подчеркнутая в романах, игра в «папу» и «маму» в стенах купленного дома в пригороде, показываемая раз за разом в кино. Люди слишком многогранные, чтобы идеально подходить друг другу во всем; будь мы «плоскими картонками», лежали бы стопками.       По-прежнему пребывая в мыслях, я неосознанно поднимал безымянный палец и опускал, чтобы отражение лампочки скользило по металлу — красивому, но дешевому, ведь сильно тратиться на символ глупо, если на эти деньги можно вдвоем отправиться в незабываемый отпуск и создать воспоминания, которые будут куда весомее парного украшения. В итоге, немного разозлившись, я стянул позолоченный обруч с пальца, закинул в бардачок, но запечатлевшийся в памяти танец блика на нем уносил меня туда, где скоро — после ночной поездки — я рассчитывал вновь оказаться. В родительский дом…

***

      С разбитыми коленками гулять на улице желания не было, так что как только свежие раны покрывались толстой темной коркой, мешающей сгибать и разгибать в полной мере ноги, маленький-я устраивал разведывательные экспедиции по родному дому. Это был не обычный жилой домишко, каких в округе — пруд пруди (как и везде, если верить фильмам). Мама рассказывала, что ее дедушка стал первым в здешних местах пастырем и собственноручно возвел эту темно-серую деревянную церковь: трехэтажный узкий дом, царапающий небо остроконечной прямоугольной башней. В башне звонил колокол, созывая людей на службу. На третьем этаже, в чердачном помещении, у прадедушки был рабочий кабинет, где он перечитывал Писание, готовил речь для еженедельной службы и принимал людей для исповедей. На втором этаже находилась пара жилых комнат, чтобы бедолаги в трудном положении могли остаться на ночлег, «переждать бурю». А на первом — и велась служба: все рассаживались по длинным узким скамейкам и слушали, что рассказывал им прадедушка, стоящий на фоне красивого разноцветного мозаичного окна.       Но его сын, мамин папа, не хотел продолжать отцовское дело, да и церковь неподалеку появилась другая, а за ней — еще одна, для верующих немного иных, поэтому после смерти прадеда в церкви случилась перепланировка, худой длинный крест исчез с верхушки башни — и так это место превратилось в эксцентричный жилой дом. Каждое утро я ел хлопья с молоком, глядя на мозаичное окно, окрашивающее солнечные лучи в желтый, рыжий, розовый, голубой и зеленый. Фрагменты мозаики не сливались ни в какой рисунок, это был просто красивый узор, делающий молоко в миске практически радужным. Первый этаж просторная кухня делила с гостиной. На втором этаже располагалась мамина спальня, большая общая ванная и гостевая комната, вечно пустая. А детская занимала чердачное помещение на третьем этаже: там, где мой прадедушка когда-то очень давно читал Библию и готовился учить паству доброте, принятию и отзывчивости, я играл в солдатиков, в машинки, в парк аттракционов для плюшевых зверей и в купание их же на пляже. Военных я видел только в боевиках, когда вечером смотрел фильмы в гостиной, лежа на жестковатом ковре. Машины очень редко проезжали по улицам нашего городка, без них жить было дешевле и проще. Парк аттракционов я тоже знал на тот момент лишь по телевидению, как и пляжи: поблизости не было вообще никакого водоема! На многие мили вокруг — лишь золотая сухая трава, как в какой-нибудь передаче про диких животных. А фильмы про искателей сокровищ открыли для меня еще одну игру…       С детским оранжевым фонариком в руке я храбро косолапил по узенькой дощечке. Она перечерчивала коридор на втором этаже от ванной до маминой спальни — в окружении точно таких же темных глухих досок, но в детском воображении то был опасный, совершенно ненадежный мосток, перекинутый через усеянную острыми пиками скал пропасть… Ветер из маленького ванного окошка, проходя через открытый дверной проем, превращался в неистовое дыхание бури, раскачивал мост подо мной, отчего снабженный не фонариком, а зажженным факелом, я мог сорваться-таки вниз… На первом этаже хлопнула входная дверь — мама вернулась в дом со двора, но на самом деле это бандиты стреляли мне вслед с того края обрушившейся горной дороги, кою и заменил дряхлый мост.       — О нет, они поджигают веревки моста! — вскрикнул я, обернувшись на ванную комнату, куда заглянул яркий солнечный луч, отряхнувшись от редкого облака. — Надо торопиться!       Превозмогая стесненность в заживающих коленях, я — сам как оловянный солдатик — очень деревянно перебрался за порог спальни и победно обернулся на стреляющих от злости в воздух бандитов. Подожженный мост лопнул только сейчас, и пылающая сеть из веревок и тонких досок утонула в клубящемся у дна пропасти густом тумане.       — Сокровище достается достойным! — повторил я услышанную вчера по телевизору фразу. По венам разливался героизм; со счастливой улыбкой, освещая фонариком и без того светлую комнату, я начал красться мимо маминой кровати к тумбочке и зеркалу.       Со сводов древней пещеры стекала вода. Я не знал, откуда она берется, но в любой страшной пещере обязательно должна быть капающая вода! И сталактиты со сталагмитами! Так что здесь они тоже были, например, низенькие столбики кровати и пуфик. Обходить их нужно было аккуратно, ведь если заденешь, начнется камнепад — и все, ужасная смерть в муках!       И вот свет факела упал на возникший предо мной тупик: пещера больше никуда не вела, но впереди, на каменном уступе, подозрительно сильно напоминающем округлую тумбочку с множеством ящиков, поблескивала золотая шкатулка. Сокровище! Сколько бы веков оно ни пролежало в тайнике, его поверхности никогда не касалась пыль, его не оплетали кружевом пауки, не загрязняли мимо пробегающие жуки. На то оно и сокровище, чтобы сказочно сиять посреди утопленной во тьме пещеры!       Факел я зафиксировал меж двух камней — воткнул лампочкой вверх в едва приоткрытый верхний ящик. Затаив дыхание, поднял крышку ларца и с непомерным восторгом провел пальцами по заслуженной награде: жемчужным бусам, золотым серьгам с камнями, узкому браслету с бирюзой. На самом дне, под жемчугом, сверкало широкое золотое кольцо. Я достал его осторожно, будто боялся включить реальную ловушку, и как следует осмотрел. Оно было странным, совершенно не похожим на другие мамины кольца. В них обычно были камни, а в этом — ничего. Лишь тонкая золотая лента, соединенная в кольцо, причем такое широкое, что и для маминого большого пальца будет велико, не то что для какого-нибудь моего пальца…       Закрыв шкатулку, я пошел к лестнице с чудны́м кольцом перед носом. Понятное дело, чуть с лестницы не скатился, но ухватился на перила и спустился сосредоточеннее, как мама всегда и говорила. Так-то я ловчее некуда! — но когда колени из-за корки не гнутся, идти по ровному полу бывает непросто, а тут ступеньки…       — Мам, а что это за кольцо? — спросил я, еще только сворачивая в гостиную. Она сидела в розовом кресле, отдыхая после работы во дворе. Цветочное светлое платье было чуть перемазано землей у ленточного пояска. Серовато-чайные прямые волосы, подхваченные у самой шеи резинкой в хвост, закрывали покатые плечи до груди. Мама приподняла голову, оторвав затылок от пухлой спинки пружинистого кресла, и обратила взгляд серых улыбчивых глаз на меня. — Странное, — добавил я, кладя кольцо на ее протянутую ладонь, — такое большое…       — Потому что мужское, — ответила мама и с печальной полуулыбкой покрутила украшение в тонких грубоватых пальцах. — Для очень взрослого и очень большого мужчины.       — Оно дедушкино?       — Нет, оно… — Она вздохнула, мысленно смирилась с неизбежным и, обхватив меня вокруг пояса, усадила к себе на колени. Я уже был достаточно тяжелый, но не для маминых колен. — Это кольцо принадлежало твоему папе. Ты, наверное, помнишь вечер, когда он ушел?..       Я зажато покивал. Сложно было говорить о том, что печалит маму…       — Иногда люди просто уходят, Брюс, в этом нет ничего страшного… — Она прижалась щекой к моему плечу, обняла покрепче, будто плюшевого мишку. — Ты не подумай, я не жду, что он вернется: нам и без него прекрасно живется, правда?       — Да, — честно согласился я.       — Просто кольцо это дорогое. Ну, не то чтобы очень, но чего-то да стоит, так что если вдруг у нас не будет денег, мы сможем его продать. И мои украшения. Понятия не имею, зачем еще они нужны: человека красивее камни и золото не сделают, запомни. Человек должен быть красив своими мыслями и делами. А остальное — это так, вложения на черный день.       Нам нравилось сидеть вот так: почти в тишине, слушая мерное тиканье больших настенных часов с маятником. Мама поправляла несуществующие складки на моей одежде, сшитой ею же. Я вдыхал ее запах: то были не духи, а ее естественный аромат с примесями выращиваемых за домом кулинарных трав, степного ветра и яблочного сока, что дожидался нас в холодильнике в большом стеклянном графине…       — Мам…       — Что, моя радость?       — Значит, папа приходил за кольцом?       Она отодвинулась, серьезно посмотрела на меня.       — Что ты имеешь в виду?       — Когда папа ушел, солнце садилось. Небо было как апельсиновый джем! — помнишь? Я думал, он вернется, ждал в детской у окна, пока на улице не стало совсем темно… Мне было очень грустно, и под одеялом я расплакался. Но папа все-таки вернулся ночью: он зашел в детскую, сел рядом, гладил меня через одеяло и тихо, почти шепотом, пел. Помнишь, тогда по телевизору показывали музыкальную рекламу мыла? Он пел ту самую песню: про то, что… в доме счастлива вся семья… и грязь сервизу не страшна… что-то такое, уже не помню ту песню, рекламу больше не показывают.       Мама сочувственно поцеловала меня в висок, с сожалением поджала губы.       — Брюс, тебе это приснилось. Папа не возвращался, он уехал на междугороднем автобусе тем же вечером, я потом узнала у кассира на автовокзале.       — Нет, я точно не спал: мне было душно и жарко под одеялом, но я не хотел, чтобы папа видел, что я плакал, а еще я был на него сердит из-за того, что он заставил плакать тебя. Во снах никогда не бывает жарко. И душно тоже — во снах можно под водой дышать! Папа, наверное, приходил свое кольцо забрать, но не нашел.       — Брюс, он сам от этого кольца отказался: оставил его на кухонном столе, когда уходил…       — Ты мне не веришь?!.. — Глаза защипали от досады, неприятно защекотало в носу. Обиженный, я постарался спрыгнуть с маминых колен, но из кольца ее рук было выбраться непросто, и в единственной попытке я случайно выбил украшение из ее пальцев.       Кусочек остывшего солнца гулко приземлился на доски, покатился по ним и скрылся под диваном, обращенным к нам боком, к телевизору и ковру — передом. Я ойкнул, мама примирительно вновь чмокнула меня в висок, помогла встать, и вместе мы подвинули диван. Кольца под ним не оказалось. Меж досок не было ни единой дырочки! Оно не могло провалиться под пол. На всякий случай мы закатали ковер в рулон, однако и под ним беглого кольца не оказалось. Мама все равно планировала на днях мыть полы, так что перенесла уборку на ближайший вечер. Перемыв всю гостиную, она так и не обнаружила кольцо. Украшение как сквозь землю провалилось! — пошло по стопам своего владельца.