Спой мне на сон грядущий

      Ехать всю ночь без сна было непросто, на выручку каждые полтора часа приходил кофе с заправок, поэтому когда навигатор начал показывать вокруг машины до боли знакомые пересечения маленьких улочек, я был по-прежнему бодр сознанием, а вот тридцатилетнее сердце пошаливало — слишком много кофеина за такой короткий срок. Солнце не успело еще показаться в полной мере, но небо уже озарялось его сонным светом, и совершенно безоблачная синева отчего-то в столь ранний час выглядела зеленоватой. Под калибрующим свой цвет небом — куда ни глянь! — простирались золотые луга. Может, изредка зеленые растения и попадались, но совершенно терялись в море пшеничного цвета — высокой колкой соломе. Казалось, небо высосало из травяного ковра весь хлорофилл, чтобы каждый рассвет начинать с такого незабываемого зеленоватого цвета.       Улицы были пусты: еще бы — в такой час никому обычно никуда не надо, разве что досмотреть увлекательный сон до титров. Все строения, кроме административных, были одно- и двухэтажными; последние вздымались аж на четыре этажа, что для этих мест было завидной высотой, не считая «мачт» двух церквей, конечно же, и башни материного дома. Дома стояли разрозненно, каждый можно было запросто объехать на машине, простор позволял. Оттого в бури от ветра снаружи было не скрыться, только если переждать где-нибудь внутри. Возле продовольственного магазина со стеклянными стенами стояли автоматы с шариками жвачки и газетами. Два семейных швейных ателье, которые я помнил с детства, объединились, и теперь на длинном одноэтажном здании цвета сероватой морской волны висели обе фамилии над единым входом, — вот и все изменения, которые произошли здесь за мое отсутствие. Приятно ничего не пропустить!       Через несколько минут я затормозил в тени высокой узкой темно-серой церкви, три поколения жильцов назад «вышедшей на пенсию». Все окна, кроме двух, были узкими, покрашенные в белый рамы растрескались. Исключениями являлись мозаичное кухонное окно, большое, аркообразное, да окно чердака-детской. Широкий полукруг, разделенный на сектора, точно лучами встающего солнца, оно занимало почти всю стену моей бывшей комнаты: подоконник находился у самого пола, а между верхом рамы и наклоненным (из-за крыши над головой) потолком хоть и было предостаточно места, но ребенком я этого не чувствовал, по росту туда не доставал, потому всегда казалось, что окно, с которым мне так повезло, огромно и делает срез всего чердачного этажа. Крыша лишилась местами черепицы, кое-где были кривовато приколочены доски, а может, первоначально они и были расположены как надо, но здешние бури жестоки, хоть и редки, — сместили. Заборчика вокруг дома не было, соседских домов тоже, так что все, куда доставал взгляд, можно было условно считать двором. Под мозаичным окном как прежде колыхались пышные кулинарные травы, огороженные аккуратненьким рядком деревянных палочек-восьмерок из-под мороженого.       Заглушив мотор, я вылез из машины, взял с пассажирского сиденья букет цветов, купленный на последней заправке. Он был худенький, зато в искрящейся полупрозрачной упаковке, с тонкой розовой лентой поперек. Голубые, желтые и белые цветочные головы отдыхали на зеленой пышной «елочке», напоминающей разросшийся во все стороны укроп. Дверь я захлопнул погромче, надеясь нарушить сон хозяйки дома поскорее. Чинно прошел по выложенной потрескавшимися плитами дорожке к высоким двухстворчатым округлым дверям и громко постучал ручкой-кольцом, словно стараясь попасть в старинный замок. Какое-то время по ту стороны дверей стояла тишина, но вскоре защелками вполне современные замки и загрохотал заметно устаревший засов. Звякнула цепочка.       — Да?.. — осторожно проскользнул женский голос в раскрывшуюся щелку.       — Это Вы оставили посреди дороги? — грозным басом осведомился я, тряхнув букетом перед дверью. Правая ее створка распахнулась, и нежные хрупкие руки погладили меня по плечам.       — Брюс, Боже, какой сюрприз!       Время, конечно, отразилось морщинами на мамином лице, почтительной стальной сединой на волосах, все так же подбираемых в низкий пышный хвост до лопаток, но в остальном это осталась та же снисходительно улыбчивая женщина в совершенно другом, но как будто тоже знакомом светлом цветочном платье с длинными юбкой и рукавами.       — С успешными родами, мам, — вручил я ей букет. Она смущенно отмахнулась свободной рукой, следом закопалась носом в цветы и наполнила легкие их медовым ароматом.       — Это тебя с днем рождения! Проходи, устал поди, я сделаю кофе и завтрак.       — Кофе — не стоит, — усмехнулся я споткнувшемуся, сбившемуся с ритма сердцу, — а вот от твоей фирменной яичницы с жареным хлебом не откажусь.       Мама пропустила меня в дом, сама задержалась у порога, с надеждой и грустью глядя на заснувшее авто.       — Ты же знаешь, она не любит этот дом, — произнес я, оглядывая темные серые доски квадратной прихожей. Слева — гостиная, справа — кухня с мозаичным окном, прямо — узкая лестница наверх; перестановка не делалась ни в одной из комнат. Честнее было бы сразу рассказать матери о конце своих отношений, но не с порога же это делать, едва вручив букет цветов. — Здешняя атмосфера может угнетать: темные цвета, нехватка света. Потому и возникало у нее то странное ощущение, что за ней «кто-то наблюдает».       — А мне кажется, это лишь отговорка и дело во мне…       Двери вновь сплели, как пальцы, свои замки. Ленивый слабый свет из затюленных окон гостиной едва дотягивался до окрашенных витражом братьев-лучей, и в сиянии этого солнечного моста, проложенного сквозь первый этаж, бурлили мелкие пылинки.       — Точно нет: ты же с ней так вежливо, заботливо, мило себя вела всегда. Как и со всеми.       — Значит, недостаточно мило, — вздохнула мама и прошла, обнимая худощавый букет, на кухню. Я последовал за ней, сел за темно-серый круглый деревянный стол, грубоватый, но всегда теплый при касании. — Ты в этот раз на сколько? С ночевкой хоть? Я в твоей комнате бы постелила. Недавно везде перемыла полы.       — С ночевкой, — с усталой улыбкой кивнул я, и мама счастливо подняла брови. — И даже не на один день.       — Да ты что! Отпуск?       — За свой счет. Нужно отдохнуть, привести мысли в порядок.       — И правильно! А то, небось, только о работе и думаешь от постели до постели. Да и вся эта шумиха большого города: машины, смог, шум, толкучка! А здесь тихо, спокойно!..       Она вдруг замолчала, застыв с ножницами у ножек цветов, кои нуждались в обрезке, иначе задохнутся. Отсечение лишнего напомнило ей о чем-то важном, как и мне, оттого заговорили мы вместе:       — Мне нужно тебе…       — В соседнем городке… Ой, что, прости, говори ты! — спохватилась мама. В другой ситуации я бы передал эстафету ей, но почувствовал, что рассказать лучше как можно быстрее, оторвать пластырь рывком и не мучиться.       — Мы расстались на самом деле… Окончательно. Ничего не получалось уже давно, и пришло время это признать, двигаться дальше.       — Ох, Брюс… И как ты к этому относишься?.. — осторожно спросила она, чтобы лишний раз не драматизировать.       — Как взрослый мальчик: не трагедия. Проведенное вместе время многое для меня значит, было чрезвычайно полезно для нас обоих, ну а теперь наши дороги разошлись. Посмотрим, что ждет впереди.       Цветы с тихим бульканьем занырнули в прозрачную вазу. Мама подошла, прижала мою голову к своему сердцу, совсем как в детстве, и поцеловала в макушку.       — Сейчас приготовлю завтрак.       — А ты о чем хотела рассказать?       Она с тяжелым вздохом отстранилась, постучала тихонько костяшками по столу, собирая мысли в кучу, и, наконец, после глубокого вздоха произнесла:       — Мне предлагают продать этот дом.       Я подавился воздухом от удивления, как вдруг в гостиной раздался шум — по звуку будто тяжелая жердь ударилась о доски. Вместе с матерью я сорвался с места, почти бегом пересек прихожую и замер у гостиной: на полу валялся торшер, широкая устойчивая подставка была перпендикулярна земле, лампочка не побилась, однако защитивший ее абажур промялся, выгнулся внутрь с бока, на который приземлился.       — Почему он упал? — в недоумении озвучил я, принявшись ставить торшер на место.       Даже для меня, мужчины крепкого, сильного, дело было не таким уж и простым: пришлось оторвать торшер от пола, чтобы водрузить на прежнее место, потому что поднять так же, как он упал, не представлялось возможным — увесистая подставка, похожая на сглаженный «блин» от штанги, физически не позволяла это сделать. Торшер в принципе не должен был упасть.       — Крысы.       — Да какого ж размера должна быть крыса, мам.       — Без понятия, но в этом доме всегда что-то пропадало, падало само собой, а иногда и обнаруживалось после исчезновения, но в совершенно невероятных местах. Как только начала носить очки, оставила их на кухонном столе. Они пропали! Я мучилась, искала, переживала, что придется опять тратиться, как вдруг они обнаружились сами собой, представляешь!       — Может, ты просто положила и забыла куда — у меня с телефоном такое постоянно происходит.       — Брюс, я нашла их в тапке. Утром села на кровати, сунула ногу в тапок, а там очки.       — То есть крысы положили тебе очки в тапок?.. — не удержал я внутри насмешливого недоверия.       — Ну не я же их сама туда положила, не совсем еще с ума сошла. Я бы засомневалась в своей памяти, если б на тумбочке их нашла или на диване, но в тапок я бы как вообще смогла положить их на автомате! — Она всплеснула руками, уперла их в бока и довольно улыбнулась, словно блистательно доказала теорему.       — Угу, — кратко ответил я. Немного потрудившись, я выправил абажур, хотя при ближайшем рассмотрении неровности все же остались. Что за черт, может, пол кривой?       — Тут точно есть крысы: по ночам, когда тихо, особенно хорошо слышно, как кто-то где-то копошится. В стенах.       — Давай закажем крысоловки.       — Боже, Брюс, разве я учила тебя убивать животных?..       — Гуманные крысоловки, я имею в виду: маленькие клетки, в которые грызуны забегают за едой, после механизм закрывает дверцу, и все остаются живы.       — А, тогда ладно. Отнеси пока вещи наверх, в свою комнату, а я наконец приготовлю уже, кажется, трижды обещанный завтрак.       Привыкшая к странностям этого дома, мама вернулась на кухню, а я направился к входным дверям, открутил все замки. Как только ступил на плиты, дверь по инерции с тяжким звяканьем массивной ручки-кольца закрылась; я подумал о том, чтобы подложить под угол двери камень, уже взяв из багажника коробку потяжелее, то есть слишком поздно, однако сквозняк (ну а кто еще?) по-джентльменски приоткрыл дверь за минуты моего отсутствия и придерживал ее, пока я сгружал коробки на первой ступени лестницы. За собой захлопнуть дверь я смог лишь с усилием, словно снаружи ее кто-то держал. С пока что одной коробкой я потопал по до боли знакомым ступенькам — мимо выхода на второй этаж — на третий, совершенно комфортный для жилья чердак.       Детская кровать давно заменилась взрослой полутораместной, которая стояла там же, изголовьем к стене, боком в широком взрослом шаге от полукруглого окна, превращающего стену в круглосуточную трансляцию умиротворяющего пейзажа в хорошем смысле захудалого городка да соломенного моря до самого горизонта, в какую сторону ни посмотри. У противоположной стены стоял приземистый комод: когда-то он беззубо жевал своими ободранными ящиками мою одежду, сейчас же мама хранит там постельное белье на случай моих визитов. Вот оно и пригодится, и одежда вновь накормит голодного деревянного старика! Между ним и окном покоился большой низкий сундук с детскими игрушками. Он закрывался на ключ, но его я потерял перед самым переездом: на миг тогда мне показалось, что сундук сам его проглотил в надежде задержать меня дома, не отпускать в сплошную неизвестность, называемую миром снаружи. В итоге я по-варварски сбил замок сундука отверткой, но так ничего из него и не взял с собой, «закрыл гештальт», что называется, — не оставил позади себя запертых дверей. Возле кровати подальше от окна стоял брат-близнец гостиного торшера — им и заканчивался список мебели моей старой-новой комнаты. Больше, в общем-то, наверное, и не нужно.       Одурманенный памятными запахами пыли, сухого дерева и чего-то неопределенного, существующего лишь на уровне моих эмоций, я наполовину пересек комнату, под ноги из-за коробки у груди не глядел и потому очень сильно удивился звонко поскакавшему по полу металлу. Скорее я поставил коробку на край матраса, сунутого для чистоты и сохранности в полиэтиленовый чехол, опустился на пол и заглянул под кровать, куда, как мне показалось, звук и устремился перед тем, как так же внезапно, как появился, утихнуть. Свет из окна сюда плохо доставал — мешал низкий, недотягивающий даже до колена, подоконник во всю длину окна. Я пошарил под кроватью вслепую, и, действительно, под пальцы нырнуло что-то маленькое, холодное, определенно металлическое. С кряхтением старого деда я лег с живота на спину, поднял находку над собой, не веря собственным глазам. Между подушечками большого и указательного пальцев было зажато уже и не такое большое в сравнении с моей повзрослевшей рукой кольцо. Золотое свадебное кольцо отца.       Улыбка сама рисовалась на моих губах. Будто ребенок, чуть неловко, вразвалочку, я поднялся с пола, быстро помчался по лестнице вниз — да так, что она задрожала, весил-то я уже совсем не как мальчишка! Мама взволнованно высунулась в прихожую из кухни:       — Что случилось?       — Где ты его нашла? — в восторге осведомился я, показывая ей кольцо так же, как и держал в комнате.       — Это очередной твой розыгрыш, как с букетом? — улыбчиво спросила она, а вот с моего лица улыбка мигом схлынула.       — Нет, это… Я только что нашел его в комнате. В своей комнате, на полу. Это же отцовское кольцо, верно? Но мы потеряли его в гостиной, помнишь? Я, как дурак последний, уронил.       — Брюс, все люди что-то роняют, я всегда тебе говорила — «Не переживай из-за вещей: вещи теряются — вещи находятся!» Вот кольцо и нашлось. Повезло, что вздумали сейчас из норы достать, а то я ведь недавно мыла пол в детской — и, конечно же, там ничего на полу не было.       Как ни в чем не бывало, она пошла к шкворчащей сковороде, на которой к частично поджарившемуся черному хлебу присоединилась пара разбитых яиц — фирменная яичница моей мамы! Я б утонул, растаял в божественном аппетитнейшем аромате, заполнившем кухню! — если б не дурацкое кольцо, про которое я столько лет не вспоминал. Ни капли не потускнев, оно переливалось как новенькая монета, без единого изъяна. Я не знаю крыс, которые не грызут то, что нашли. Я не знаю крыс, которые моментально воруют упавшие на пол вещи и возвращают их потом через два десятка лет. Что за глупость — «крысы»… Но что тогда?..       Раньше это кольцо мне было невероятно велико, но сейчас без задней мысли я надел его на безымянный палец — и оно село как влитое. Вот так подарочек на день рождения…