Спой мне на сон грядущий

      Как страшно — насколько легко мы привыкаем к тому, что ежедневно видим…       Чем дальше неслось время, тем хуже я спал, и ночи мои чаще сводились к побегу от мыслей через пропасть кромешного бездумья. Не замечая стремительного течения времени, я глядел с кровати в ночное окно, на сопящего под боком Дома. Для человека, рискующего потерять вскоре все, даже жизнь, он спал слишком крепко. Но то сказывалось существование в темном, душном зазеркалье: едва голова его касалась мягкой подушки — волна зевоты окатывала слабеющее лицо, и он засыпал за считанные секунды. Я искренне завидовал ему — сам так спал, наверное, лишь в детстве… Незаметно мои пальцы завели привычку — перебирать его волосы. В голове всякий раз среди лживой пустоты начинал крутиться в невесомости текст прилипчивой рекламной песни, губы порой забывались и шевелились, только звук наружу выход не находил. Дом жался к руке, как большая собака, и я ловил себя на совершенно фантастической мысли: быть может, не обязательно петь вслух, чтобы другой человек тебя слышал? Быть может, достаточно думать о нем, не быть равнодушным?..       Через пару недель, заполненных помощью матери по дому и починкой оного (сначала мама отговаривала тратить силы на разваливающееся семейное гнездо, но вскоре поняла, что это необходимо мне совсем по иным причинам), она ушла в город, пока мы с Домом еще спали, а вернулась близ полудня, — что удивительно, не на своих двоих. Сквозь окно детской я увидел ослепительно блестящую на солнце серебряную легковуху из недешевого десятка: мама покинула салон, прижимая потертую светлую сумочку к узкому подолу темного цветастого платья. С дальнего заднего сиденья к открытой двери подвинулась молодая девушка в сером деловом костюме. Она не выглядела зловеще, однако была серьезна настолько, что улыбка отказывалась примеряться на ее лице в моем воображении. Женщины обменялись несколькими репликами, после чего мама печально покивала. Они пожали друг другу руки на прощание, дверца авто захлопнулась, и водитель выкрутил руль, чтобы от обочины вернуться на середку дороги. И точно солнечный зайчик, машина выскользнула из поля зрения.       Со всех ног я помчался на первый этаж — мимо закрытой двери ванной комнаты, из-за которой доносился шум воды. Входную дверь я распахивал аккуратно, боясь ушибить мать, однако она, похоже, не сделала ни шага с момента исчезновения авто. Заслышав мои шаги, она обернулась. Я врос в землю от неожиданности — настолько грустным и потерянным было мамино лицо. Все же подошел к ней ближе на негнущихся ногах.       — Н-ну как?.. — хрипло и слабо выдавил я.       Она пожала плечами, поморщилась.       — Это оказалось сложнее, чем я представляла… Расписываться с твоим отцом было проще, чем поставить эту подпись… Но я поставила, — вздохнула она не то с болезненным облегчением, не то наоборот, взваливая на плечи тяжеленный крест. — Они очень щедро заплатят. Выписали чек с авансом. На сборы у нас есть неделя, но… Прости, Брюс, я не выдержу неделю в этом месте. Я… — Утопленным в соленой растерянности взглядом мама окинула всю церковь: большие тяжелые двери, огромное окно детской, колокольную башенку, грядку с кулинарными травами под витражным кухонным стеклом… — …безумно люблю этот дом. Каждую его скрипучую доску. Я не смогу смотреть, как часы и календари отсчитывают дни до его умирания, это выше моих сил: в этих стенах — мой отец, там ты, делающий первые шаги, там мой брак, мое шитье — вся моя жизнь!..       Я чувствовал, что вот-вот она задохнется! Если не от количества слов, то от глубины утянувших ее на дно эмоций, туда, где давление начинает потихоньку взрывать легкие. Потому обнял беззащитную, оставшуюся без деревянной брони женщину, закрыл ее собой и от преданного дома, и от самой себя. Ее руки в благодарности сомкнулись на моей спине, и так мы простояли недолго, пока мама беззвучно тряслась от хлынувших наружу слез. …Интересно, в тот момент Дом почувствовал, как на пергамент с его приговором опустилась окончательная печать?..       После мама отправилась на кухню: умыть от соли лицо для нее было не так важно, как умыть душу при помощи крепкого кофе. Я же бегом поднялся по лестнице и прошмыгнул за дверь ванной. Сидящий весь в пене Дом — специально набросавший ее себе на макушку — приветливо посмотрел на меня из глубокой ванны. Первое мытье порядком его напугало, но теперь из этой комнаты его за уши не вытащить, если уж забрался в теплую воду!       — Что такое? — обеспокоенно свел брови вместе он. — У тебя лицо грустное…       Я открыл рот — понял, что хотел сказать не то, — и задал вопрос куда более ценный:       — Почему ты никогда прямо не просил меня не продавать этот дом?       Я предполагал, что он парирует печальной улыбкой: «А ты б разве послушал?..», бросит хоть каплю укора, заслуженного на все сто, но вместо этого Дом повесил укрытый пеной нос, перевел грустный взор на неизменно торчащие из воды коленки (иначе б с такими ногами в ванну он бы ни за что не поместился).       — Норе здесь плохо, — к моему удивлению, с завидной смелостью признал он. — Она привыкла к дому, но ей грустно на него смотреть…       …Мне тоже… Я хотел отвернуться от домового, уж слишком больно было не только слушать его, но и видеть…       — …Иногда она стоит посреди кухни и смотрит в никуда, повыше стола, как будто переживает вновь и вновь тот момент, когда любимый человек — тот, кому она доверяла, на кого полагалась, — оставил кольцо на краю стола, решил бросить всех нас… Ей здесь одиноко. Она так красиво улыбается, говоря с людьми возле дома, но как только возвращается, выглядит как тень. Мне тоже было очень одиноко, пока не приехал ты, — я понимаю, как это больно… Нора прекрасная мама, замечательный, очень добрый человек! Она заслуживает всегда улыбаться. Значит, дом надо продать… значит, Дом ей не нужен… Без Дома ей будет лучше…       Он опустил подбородок в воду, чтобы слова превратились в бульканье; чтобы остановить самого себя, пока не расползся на лоскуты окончательно. Каждое озвученное им предложение разрушало по доске у меня под ногами, и в концу мучительно искренней правды я оказался без малейшей опоры. Чтобы не упасть в черноту, я схватился за то единственное, за что хотелось держаться. Моя рубашка промокла, впитав воду и пену с кожи чужих плеч. Искусственное облако с макушки Дома частично прилипло и к моим волосам.       — Я обязательно что-нибудь придумаю… — пообещал я отчетливым шепотом, и малюсенькие куски этой тучки полетели к противоположному борту старенькой ванны.

***

      Некоторые люди верят, что эмоции, которые порождают в других людях наши поступки, вернутся к нам бумерангом. Эта теория казалась мне глупостью — до сего момента…       Мама говорила о чем-то совершенно незначительном, лишь бы отвлечь нас обоих, и попутно переносила одежду в большой чемодан, разложенный поперек постели. Я стоял в дверях, слишком отчетливо напоминал себе ее же, наблюдающую за моими сборами много лет назад, когда я решил покинуть этот дом ради учебы. Тоска, одиночество, растерянность, страх и беспомощность растягивали струны сердца в разные стороны, от боли коротило мозг, и чтобы не позволить телу разорваться на куски, я обнимал себя за локти, сжимал и утрамбовывал чувства. Матери было не легче. Совсем как уезжающий тогда я, она оборачивалась с нервной полуулыбкой, спрашивала, словно вымаливая обещание:       — Ты же справишься без меня? Со всем разберешься?..       — Конечно, — так же, как и она в прошлом, от большой любви врал я, а на деле не знал, что дальше делать. Почему это так тяжело? Я ведь не жил с ней уже долгое время, но, быть может, дело в том, что раньше я хотя бы знал, где всегда ее найду, где моя семья в ее лице, в лице нашего старого дома ждет меня с распростертыми объятиями, невзирая ни на что?..       — У тебя не будет времени скучать или за меня волноваться: нужно разобрать все вещи, чтобы понять, что тебе хочется оставить; продать мебель — с оценщиком я уже договорилась, он придет на днях.       — Конечно, — болванчиком кивнул я. Мама взяла шкатулку с украшениями, мой незаменимый сундучок с сокровищами из детства, и положила в чемодан, укутала в блеклую кофту, словно его никогда не существовало — так, плод моей мальчишеской фантазии…       Не верится… Она уехала в этот же вечер. Я нес ее чемодан и сумку, хотя первый мог катить, однако мне нужно было испытывать тяжесть от его веса, боль от неудобной ручки из жесткой ткани. По пути на автовокзал, с которого когда-то уехал из наших жизней отец, мы не могли толком ни о чем поговорить, мялись и бились о стену неловкости, будто чужие люди:       — Погода сегодня прекрасная…       — Да… Небо красивое, вот там уже порыжело…       Но, несмотря на неспособность сказать о чем-то невообразимо важном, что я сам до конца не осознавал, я наслаждался самой возможностью идти рядом с мамой, ее присутствием в моей жизни.       Она покупала билет на междугородний автобус — я давился камнями в горле, стоя позади. Она подошла к белой махине с красной полосой под отстраненными окнами, обернулась, и я прослезился, поставил сумку на чемодан, бросился обнимать последнего родного человека!.. Последнего разве?.. Мы вместе шмыгали носами, обменивались сущими бессмыслицами, улыбаясь сквозь слезы, и это продолжалось, пока водитель, усатый зрелый мужчина, не закинул мамины вещи в багажное отделение и не сел за баранку. Только в этот момент я заметил вокруг прочих людей: кто-то уже занял свое место и глядел на улицу сквозь окно, кто-то докуривал снаружи. То были чужие люди, проезжающие этот город без толики сердечной боли, а потому и мне было на них глубоко плевать.       — Ну все, — с улыбкой стерла мои слезы мама, чмокнула в соленую щеку, — а то так никогда не попрощаемся. Береги себя. Телефон у меня в сумке, так что позвоню, уже когда доеду.       — Хорошо. Ты береги себя. Не проспи остановку, а то уедешь в Австралию.       Она звонко рассмеялась, поднимаясь по ступенькам, и я испытал прилив солнечного счастья. Неописуемо больно открывать клетку и выпускать на волю птицу, которую ты всем сердцем полюбил, однако отныне она будет свободна; это — боль во благо близкой тебе души…       Я махал скрывающемуся вдали автобусу. Небо стремительно темнело, и казалось, что та металлическая белая гусеница увезла не только маму, но и солнце прочь из моей жизни. Сунув руки в карманы, я шаркал домой не спеша. Полог над головой вскоре стал сапфировым, как сказочное темное море, подсвечиваемое из чудовищной глубины упавшими в его воды звездами. Улицы здесь были, конечно же, ýже, чем многополосные дороги в извечно бодрствующем мегаполисе, но из-за малого количества этажей ветру, что ободряюще ерошил волосы, было где разгуляться, и ничто не заслоняло небо, лишь вдали колокольная башенка нашего погибающего дома царапала спокойную синеву.       Шаги отдавались в моей голове гулко, металлически: я чувствовал себя большой стальной бочкой, которая годами была наполнена всякий раз обновляющейся дождевой водой, но в какой-то момент старую слили, а новая так и не ударилась с шумом о стенки, потому как нежданно нагрянула тотальная засуха; постепенно воспоминания о прохладе внутри померкнут, и ты уже не сможешь вспомнить, а каково это было — носить маленькое озеро в себе…       Повернув налево, я вышел на родную улицу — дом был далеко на противоположной стороне дороги, однако был уже отчетливо виден. Его не заслоняли другие дома, ведь не было их рядом, лишь напротив, так что по правую руку расстилалось безграничное соломенное поле, освещенное звездами и смотрящей мне в затылок маленькой полной луной.       Чем ближе к дому я подходил, тем больше мне казалось, что глаза меня обманывают. Сперва я подумал, что это почтовый ящик и стоящий рядом с ним мусорный бак, но когда между мной и участком оставалось два десятка шагов, я различил их дальше, а перед ними — подергивающуюся черную тень. Она была низка, мне по грудь. Укрытая темным покрывалом, ночью видимым черным. Трясясь, будто в компьютерной игре глюча, она медленно продвигалась от дома. Длинные ýгольные руки вырывались из-под ткани, впивались в землю: то оставляли на ней глубокие — от пальцев — следы, то проваливались сквозь примятую солому и почву. У меня сердце сжалось в груди… В ужасе огляделся: ничего, что можно было бы использовать как оружие; никакого, черт побери, торшера!.. Я испугался не за себя, а за Дома: ему могли навредить, его могут забрать!.. Эти руки — кожа на них того же цвета, что и у него! Эта тварь — его родственник?! «Домовой» из письма деда, вернувшийся за брошенным в колокольной башне ребенком?! Не пущу! Не отдам! Дом — мой …! Мой …! …друг… член семьи… Да не все ли равно кто!       Дымясь от возмущения, я перебежал дорогу; фигура опустилась на четвереньки. Готовится броситься на меня, словно койот?..       — Эй! — разъяренно выкрикнул я. — Тебе что нужно?! — Я не знал, что буду делать, оказавшись прямо перед существом, не успел продумать, но если потребуется, буду защищать семью хоть голыми руками!..       — БРЮ-Ю-ЮС… — жалобно взвыла тень сквозь рыдания, и я тотчас опустил неосознанно сжатые кулаки.       — Дом…       Я схватил его за плечи, он, точно собака, нелепо оперся на мои. Земля поглотила его по бедра: рыдающий, трясущийся от страха, Дом потерял всякий контроль над способностью проходить сквозь предметы — буквально утратил опору, твердую почву под ногами. Из-под старинного вышитого цветами покрывала, «пропавшего» с маминой кровати еще в моем детстве, выглядывало залитое слезами лицо, потемневшее вокруг глаз. Искусанные в темно-рубиновую, но все-таки красную — человеческую — кровь губы дрожали, под носом блестело, глаза походили на два отполированных бильярдных шара, готовых при сильной волне рыданий выстрелить из глазниц и укатиться в тень ближайшего пучка золотой травы.       — В-все… Все в порядке! — брякнул я первое, что пришло на ум, но Дом меня не слышал, ревя как медведь:       — НЕ УЕЗЖАЙ! ПОЖАЛУЙСТА! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ! ХОТЯ БЫ ТЫ!.. — Он в беспросветном отчаянии хватался за мои руки — с такой силой, что на коже совсем скоро расцветут синяки.       — Я не уезжаю! Я не уезжаю, я здесь, смотри, я пришел домой!..       — …СНАЧАЛА ОН! ПОТОМ ТЫ! ТЕПЕРЬ НОРА! И ТЫ ОПЯТЬ УЕДЕШЬ!..       Я прижал голову Дома к своей груди так крепко, словно хотел заставить его потерять сознание от давления — отчасти только этот способ остановить его мне и виделся возможным. Застрявший в спрессованной земле, он повис на мне, ногтями почти вцепился в мой стонущий от тяжести позвоночник. Моя одежда впитывала влагу с его лица; на автомате я покачивался из стороны в сторону, по-прежнему его сжимая, повторяя снова и снова без надежды на то, что он услышит меня: «Я никуда не еду. Я вернулся домой, видишь? Я не исчезну. Больше — никогда. Ты не останешься один. Я — рядом…» Если раньше я возненавидел бы себя за ложь, то сейчас, похоже, искренне верил в каждое слетающее с собственных уст слово. Вот только как исполнить обещание, если церковь уже продана и вскоре ее снесут, а Дом не может отсюда уйти?..       «Не может?..» — вытаращился я в пустоту и чуть отстранился от уже заметно тише завывающего Дома. …Он спас меня на крыше, он «стоит» во дворе — не может же установленная властями граница участка ограничивать перемещение сверхъестественной сущности — это звучит как бред, как необходимость для вампира иметь нотариально заверенное разрешение жертвы испить ее крови!       — Дом, ты раньше выходил наружу?       Он с мычанием помотал головой, неизменно скрывая зареванное лицо у моей напитавшейся слезами одежды.       — Ик-Я и на крышу-то тогда впервые выль-ез, когда понял, что т-тебе нужна помощь…       Я согнулся вопросительным знаком, заглянул вниз: Дом уже не был частично погребен, из-под лежащего на траве покрывала торчали его колени — на них он стоял на земле.       — Но ты вышел из дома — что собирался делать?       Дом отодвинулся, опустил бедра на траву, громко утер антикварным покрывалом сопливый нос.       — Я слышал ваш разговор: вы говорили, что пойдете на авто…парк?.. Я не знал, что делать! Стемнело, а ты домой не вернулся!.. Я решил, что ты уехал с Норой. Я знал только про «автопарк», — вновь произнес он это слово так, что выдал абсолютное незнание его значения. — Единственное, что я смог придумать, — поискать тебя и это место…       Я протянул Дому обе ладони. Он посмотрел на них в недоумении:       — Что ты мне даешь? Тут ничего нет…       — Да нет же, руки свои протяни, возьми меня за руки — вставай. Попробуем кое-что. Вместе. Так что это будет совсем не страшно, верно?       Дом несколько раз кивнул, ледяными пальцами вцепился в мои руки и, пару раз чуть не завалившись, кое-как поднялся. Я ему в этом совсем не помогал, больше мешал, лишив возможности опереться на землю ладонями. В покрывале, как большое черное приведение, он подчинялся мне, двигался вперед шаг за шагом, неуверенно, со страхом в больших распахнутых глазах. По нему видно было: хотелось озираться по сторонам в попытке заметить приближающуюся опасность, однако Дом брал с меня пример — не разъединял наши взгляды и продолжал идти, сгорбленный, зажатый. Его босые ноги вместо травы ощутили шершавый холодный асфальт тротуара; я потянул Дома за руки, но он не двинулся, растопырил волчьи пальцы, свел их вместе, расставил опять, таким образом прощупывая свою опору.       — Давай попробуем уйти от дома как можно дальше.       — Вместе?.. — трусовато спросил он.       — Вместе.       Его губы разомкнулись — «Зачем?..» просилось наружу, вот только и я, и сам Дом поняли в этот момент, что ни вопросы, ни ответы на них не имеют больше никакого смысла, и в этом заверяло нас тепло моих рук, перекинувшееся и на его длинные пальцы.       Так (я — пятясь спиной вперед, оба — практически вслепую) мы дошли до конца нашей улицы, будто собираясь вернуться на автовокзал и уехать вслед за мамой, сделать семью опять целой. Мы остановились у потухшего фонаря, но и без его света прекрасно видели лица друг друга, озаренные нервными улыбками, похожими на опасливые шаги по молчаливому льду: страх броситься в объятия обнадеженности был слишком силен! — у обоих почва уже уходила из-под ног…       — Ты не исчез, — счастливо выдохнул я.       — Ты тоже…       — Нет, я… к тому, что — ты не привязан к тому дому.       — Я к нему привязан так же, как ты и Нора… — тихо ответил Дом, сам не заметив, сколько неоспоримой мудрости поместилось в одном предложении.       — Значит, и уехать оттуда можешь.       — Вместе? — ни секунды не задумываясь, спросил он.       — Вместе…

***

      Первым делом, как мы только вернулись, Дом отправился в ванную — смыть с себя панику, печаль, ужас перед кромешным одиночеством. Я себе позволять то же не хотел: было нечто правильное в том, чтобы тосковать по матери, которая сейчас, надеюсь, мирно посапывает в автобусе, уронив висок на холодное стекло, пока за ним, в иссиня-черной ночи, мимо мягко проскальзывают фонари на пустынной дороге. Я улегся на половину кровати, вроде как пожертвованную Дому, — просто чтобы быть ближе к окну, к чистому звездному небу, единому для всех, даже для людей, что уже не с нами рядом…       Дверь в комнату открылась, за моей спиной пошлепали по полу мокрые ноги.       — Так странно, — вполголоса поделился Дом, прикрывая дверь, но не придвигая больше к ней сундук с игрушками, — что не надо бояться попасться кому-то на глаза, скрываться все время…       Да, он прав: отъезд мамы помог не только ей самой вздохнуть свободно — теперь и Дом может почувствовать себя человеком, а не сказочным эльфом, вынужденным шить обувку, пока хозяева в свое удовольствие спят.       Матрас выдохнул: Дом забрался на мою половину постели. Затылком я чувствовал его пристальный взгляд, ревность к пейзажу за окном, приковавшему мое внимание.       — А куда мы поедем? — робко полюбопытствовал он: не столько из реального интереса, сколько из желания напомнить о себе, услышать мой голос, обращенный к нему.       — В большой город, — произнес я, так от окна и не оторвавшись. — В очень-очень большой. Как в фильмах и сериалах: где стеклянные дома — да такие высокие, что цепляют облака; где по ночам в окнах всегда огни, а по улицам нескончаемым потоком едут машины; где сотни мест, в которых можно купить самую разную еду, какую ты, наверное, и по ТВ не видел. Там много всего интересного.       — И людей тоже много?..       — Да, но они не представляют для тебя опасности. Это… знаешь, как с пауками: «они боятся тебя куда больше, чем ты их».       — Я не хочу, чтобы меня боялись… — просопел Дом в мое плечо. Правая рука его обхватила меня под грудью, левая хотела просунуться между моим боком и постелью, но не смогла.       Сам того не ведая, он добился желаемого: ощущая его горячее дыхание, расползающееся через рукав по верху плеча, я уже не мог думать о далеком автобусе, звездном небе и полюбившемся мегаполисе. Не зная зачем, я погладил его запястья, прикрывшее от звездных стрел мои ребра. Дом лежал неподвижно, прижимаясь лицом к моему плечу, и растрепанные после полотенца влажноватые белые волосы щекотали мне лицо при дыхании: туго наполнялась воздухом грудь, плечо поднималось, и кончики густой молочной паутины малюсенькими ледяными каплями рисовали тончайшие полосы по моей разогревающейся коже…       — Дом…       Он поднял лицо, находящееся к моему слишком близко. Вопросительно заглянул в глаза, затянутые отупляющей пеленой. Твоя жизнь же — телевизор, ты точно видел в фильмах это выражение, неназываемую тяжесть, придавливающую к кровати голову, сердце и чресла… Будто в странной экранизации «Белоснежки», Дом медленно опустился к моим губам, замер, к ним прижавшись. Я целовал его сам, слабо и сбивчиво дышащего мне в лицо. С бока я перевернулся на спину — Дом отшатнулся в испуге, но я успел запереть его грудь в кольцо, притянуть к себе, накрыть себя его растерянной тенью.       — Так не целуют членов семьи, — по-садистски подлил я масло в огонь. — Ни родителей, ни братьев. Только тех, кого любят совершенно иной, не-семейной любовью.       — Я знаю… — виноватым шепотом озвучил он.       Обруч моих рук спустился на его поясницу, заставил наши бедра вжаться друг в друга с давящим, томящимся наслаждением. Сквозь одежду я чувствовал набухший, налившийся кровью член Дома, зажатый штаниной. Локти Дома утопали в подушке по обе стороны от моей головы, лбом он приник к моему, задыхаясь, и, оторвав затылок от облака, я сунул язык в его горячий распахнутый рот. Дом мычаще застонал — на фоне треска простыни, кою прорезали напрягшиеся когти задних лап. Мне уже не было нужды прижимать его к себе: Дом сам продолжал скользящие ритмичные фрикции сквозь сдерживающую жар наших тел одежду. Его язык, сперва от неожиданности убежавший вглубь рта, теперь вовсю обрисовывал мой, копируя выученные только что движения.       Напряженную шею прострелила боль, нараставшая все это время; я уронил затылок на подушку, абсолютно уверенный, что на этом наш поцелуй оборвется, но Дом опустился вместе со мной, не дал отстраниться, и теперь раскаленные влажные ласки продолжились уже в моем рту под дьявольский аккомпанемент мощных звериных движений, вынуждающих кровать в качке биться спинкой о стену и тихонько поскрипывать. Сгорая окончательно, распятый сладкой пыткой под его напором и весом, я попытался стянуть с Дома штаны — хотел лишить одежды нас обоих, чтобы ощутить тепло и нежность его члена своим, вот только между нами не осталось расстояния — руки было подсунуть некуда. Попытка стянуть с Дома позаимствованные у меня шорты — с боков — также не дала результата; сдавшись, я спустил ладони по его не прекращающей страстные рывки пояснице, по мягкой шелковой коже, и впился пальцами до белизны в напряженные округлые ягодицы. Темнота, заполняющая все доступное ей пространство, подступала из глубины сознания и тела, готовясь взорваться, развернуть на считанные секунды целый космос внутри головы! — и по, наконец, позволившему мне отдохнуть от поцелуя Дому, по частоте и хрипоте его дыхания, я понял, что не окажусь в одиночестве выброшенным в этот долгожданный космос. Я сдерживал себя сколько мог — и, к счастью, ровно в момент, когда мой самоконтроль окончательно пал, Дом с плачущим стоном преодолел предел — и я последовал за ним, зарывшись лицом в его шею!       Мы окаменели, судорожно дыша; уже успевшая потемнеть от предэякулята ткань отказывалась напитываться еще и спермой, отторгала ее, напичканная влагой под завязку.       — Мне почему-то там сильно приятно… — прошептал Дом, приподнимаясь — нависая надо мной. «Почему-то»?..       — О черт… — с отвращением к своей глупости выдохнул я. Он не понимает, что мы делали?.. Не существует школы для домовых! — как и уроков сексуального воспитания! А в сетке телеканалов порно не крутят!.. Кажется, я совершил преступление…       — Это то, что происходит на затемненном кадре после поцелуя? — с привычной живостью, непосредственностью поинтересовался он, глядя в мои глубоко виноватые глаза.       — Отчасти… Прости, я должен был тебе все объяснить снача…       С чрезмерным воодушевлением Дом губами накрыл мой рот — да так, что ударились зубы, и я обронил стон боли.       — Пусть так будет всегда, ладно?.. — встревоженно взмолился он, душа меня в объятиях. — Это все как будто… правильно, понимаешь?.. Так, как и должно было быть!..       Я сцепил пальцы у него за спиной — и был тотчас окачен волной того же трудно формулируемого чувства!.. «Правильно — так, как и должно было быть»…       — Нам надо в ванную, — с усталой, но однозначно счастливой улыбкой проговорил я в его плечо.       — Ура! — обрадованно выкрикнул Дом.

***

Неделю спустя…

      На удивление яркое солнце отражалось в ледяных стенах многоэтажек, отражения рикошетили от небоскребов напротив — и ярким необъятным лучом освещали мою машину и салон. Мои глаза спасали солнцезащитные очки. Приютившийся же поперек задних сидений Дом, поджимающий длинные ноги, зарывался в капюшон серой кенгурухи, щурился, как кот. Сияло очень-очень раннее утро, тротуары были пустоваты, проезжая часть — тоже, никаких пробок. Автомобиль притормозил под светофором. Попивавший кофе на углу полицейский из-под широких темных очков окинул меня подозрительным взором: в такую рань вполне могут возвращаться домой после алкогольного заплыва любители ночных вечеринок. Без спешки служитель закона подошел к машине, я опустил стекло.       — Утро доброе. Куда едем? — Он говорил нейтрально, но твердо. Поверх приспущенных на нос очков посмотрел вглубь салона, на сжавшегося от страха Дома. Нахмурился: мозг обрабатывал увиденное. — По какому случаю маскарад?..       — Я-я — профессиональный косплеер… — запинаясь, промямлил Дом заученную назубок фразу.       — Едем с ночной фотосессии для одного веб-издания, — спокойно пояснил я. — Права?       — Да, можно, — без особого интереса ответил офицер. Он внимательно рассматривал торчащие из длинных штанин волчьи лапы, темно-серые кисти рук, нервно мнущие друг друга. Водительские права взял будто для галочки, быстро изучил и вернул. — А это откуда хоть зверушка? — спросил он, отстранившись от окна.       — Компьютерную игру только планируют выпускать на рынок, а это для рекламной кампании. По договору о неразглашении больше ничего сказать не могу.       — Понимаю. Удачного пути.       — Спасибо. Хорошего дня.       Как ни в чем не бывало мы поехали прямо, благо светофор как раз смилостивился. Дом из-за спинки сиденья, словно из кустов, проводил глазами сквозь затемненное заднее стекло потопавшего прочь полицейского, с облегченным стоном выдохнул наэлектризованный воздух и стер со лба пот.       — Ну как ты? — улыбнулся я ему в зеркало заднего вида.       — Страшно…       — Я же говорил: в наш прекрасный век ни серая кожа, ни хвост, ни звериные лапы никого не удивляют настолько, чтобы это вылилось в проблему, — надо только верные слова подобрать.       Дом кривовато улыбнулся, по-прежнему испуганный, но счастливый. Как обмолвилась мама во время нашего уже традиционного ежедневного созвона, говоря о своем путешествии по далекой, как сказка, Европе: «Не все будет просто, но оно определенно стоит того!»