Спой мне на сон грядущий

      Дождливая неделя тянулась долго, монотонно, но удивительным образом захватила меня с головой! Будто одинокий ребенок, утешающий себя воображаемым другом, я был всюду преследуемым Домом, познавшим счастье общения с кем-то еще, кроме древоточцев в темной колокольной башне. Стоило матери оставить меня одного, из стены или потолка обязательно показывалось извечно удивленное, с застывшими поднятыми бровями, темно-серое лицо, а далее на свет выходил и весь Дом. Я бы предпочел, чтобы мама была рядом во время моих приемов пищи, ведь в иных случаях мне приходилось отправлять ложку или вилку в рот под пристальным взглядом присаживающегося, будто пес, на корточки у моих ног Дома.       — Ты… тоже хочешь? — кивнул я на яичницу с жаренным хлебом на своей тарелке.       — Я не знаю.       — Ты вообще ешь?       — Да, но не так часто, как ты или Нора. Вы постоянно едите, каждый день по три раза, еще и пьете всякое, как та вкусно пахнущая грязь из стеклянной банки.       — Кофе?.. — не сразу догадался я. Дом в ответ пожал плечами. — А как часто ты ешь?       — Беру что-нибудь из холодильника раз в месяц или реже.       — И ты наедаешься?..       Он быстро покивал. Все же я оторвал от своего завтрака кусок затвердевшего от поджаристости хлеба в обрамлении белого яйца и протянул Дому вниз. Он не взял угощение пальцами — по-собачьи заглотил кусок целиком. Хлеб хрустнул на зубах, Дом замер, выпучил глаза, но медленно продолжил жевать, и вскоре хруст прекратился.       — Никогда не ел хрустящей еды, — пояснил он, облизав губы. — А вкусно!       Пока я скармливал ему половину завтрака, в голове восьмерки выписывала всего одна мысль: он так редко ест; его голос, что я слышал в детстве, был точно таким же, значит, Дом не изменился с тех пор — он вообще взрослеет, стареет?..       Я поделился с ним своей одеждой: штаны оказывались для таких ног коротковаты, из-под кофт и футболок обязательно выглядывал плоский живот, изящно расчерченный невыразительными мышцами.       Смотреть вдвоем телевизор, какое бы время дня ни было снаружи погруженной в полутьму гостиной (лишь бы мамы не было рядом), — скоро это превратилось для нас в привычку. Дому приходилось быть настороже: слыша шаги, для меня неразличимые, он крутил головой, как зверь, внезапно провалился сквозь диван и пол либо в кенгурином прыжке взмывал сквозь потолок, внезапностью меня пугая, а через несколько секунд обязательно показывалась мать. Не мудрено, что он отлично скрывался все эти годы: не только слух у Дома отлично развит.       И все же постоянно быть настороже не может никто: когда время переваливало за полночь, он становился сонным, медленнее моргал, не распахивал веки полностью и в итоге, сползая на спинке дивана на подушки, засыпал до ближайшей рекламной паузы. Большущий, с такими длинными ногами, он умудрялся их поджимать, сворачиваться чуть ли не в клубок, лишь бы занимать как можно меньше места и не упасть с дивана. В такие моменты, глядя на его сомкнутые ресницы, я в ужасе думал о том, каково это — каждый день проводить в непроглядной тьме колокольной башни, на куче ворованного тряпья, а по ночам выбираться, прятаться в доме, чтобы посмотреть украдкой телевизор или стащить из холодильника раз в месяц что-нибудь съестное; ни с кем не говорить, никого вблизи не видеть, слышать собственный голос только во время печального пения под нос — чтоб совсем его не лишиться… Пальцы зарылись в мягкость, пышность волос прикорнувшего справа Дома: шевелюра напоминала больше мех, грязноватый, жирноватый. Надо будет затащить его в ванную и искупать в ближайшее время… Черт, забочусь о нем, как о коте, и чем больше сердечности по отношению к Дому проявляю, тем большим негодяем, предателем себя чувствую, ведь между ним и счастьем моей матери я всегда выберу второе — эта земля будет продана, а сам дом — снесен… Что случится с домовым в этом случае?.. Растворится в воздухе, как только на землю упадет последняя доска дома, с которым он связан?..       Телевизор вспыхнул ярким скачком кадров: Дом чуть-чуть приоткрыл глаза — началась реклама. Искатель приключений бодро преодолевал ловушки в старинном полуразрушенном храме, желая добраться до поблескивающего сундучка, в котором хранится готовый завтрак «для любителей приключений!» Дом нахмурился, глядя на знакомую рекламу, проморгался еще чуток и, наконец, разлепил сухие губы:       — А почему сокровища ценны?       — Ну, потому что обычно в них какие-то очень дорогие вещи, чаще золотые монеты и драгоценные камни, но вовсе не обязательно.       Оживившийся Дом приподнялся на локтях.       — А бумага может быть ценной?..       — Если она очень древняя, то да. А что?       — У нас наверху есть сокровище! — расплылся он в счастливейшей улыбке, глядя на меня огромными глазищами. — Если его продать, дом не надо будет продавать?!       — О чем ты? — в недоумении нахмурился я. — Какое сокровище?..       — Я сейчас! — и с детской прытью он вскарабкался за потолок.       Ошарашенный происходящим, услышанным, я сидел, буравя доски над головой вытаращенными глазами. Ну не может же быть все так просто… Как же сильно придется ранить Дома объяснением, если он сейчас притащит мамину шкатулку с украшениями…       А с другой стороны, если, как в семейном кино со счастливым концом, он сейчас принесет настоящее сокровище, этот дом можно будет превратить чуть ли не в дворец, где за матерью будет достойный уход, где, быть может, останусь и я… Не успел размечтаться: через минуту-две Дом вынырнул из темноты да древесины и тяжело плюхнулся на застонавший диван. У груди он держал небольшой ящик по типу табакерки; на фоне голой тонкой обесцвеченной доски выделялся покрашенный под золото металлический замочек с защелкой. Отверстия для ключа не было: так себе сокровище, если даже не заперто…       — Что это и откуда? — осторожно забрал у него добычу я.       — Это сокровище, которое хранилось много лет под полом детской, — расцвел сверхдовольный находкой Дом. — Я постоянно его видел, когда перемещался меж этажей.       От нажатия на малюсенькую металлическую кнопочку застежка сундучка открылась, я приподнял крышку. Внутри вполне ожидаемо не оказалось ни золотых монет, ни драгоценных камней, ни дорогих украшений — хотя бы одной вшивой бриллиантовой сережки! — ничего на первый взгляд действительно ценного. Тонкой бечевкой были перевязаны свернутые в несколько раз пожелтевшие бумаги. На всех проступали чернила, красивый петлистый почерк.       — Ты читал? Что это? — спросил я, возвращая пустой сундучок Дому. Узел на бечевке был плотный, затянутый, так что пришлось, аккуратно свернув трубочкой, вытягивать из-под перевязки бумаги.       — Я… не умею читать… — заметно смущенно пожал плечами Дом. «Ну естественно, нет ведь школ для домовых…» — напомнил я себе с укором.       — Захочешь — научу, — пообещал я вместо извинений и развернул листы. Первым делом я заглянул на последний. Имя в конце не то письма, не то исповеди, и год однозначно указывали на автора: — Господи, это написал мой дед…       — Фредерик? — обрадованно поднял брови Дом. — Как у него дела?       Не очень, он ведь давно на кладбище… Но вслух я этого, понятное дело, не сказал. И принялся читать.       «Драгоценная моя Нора,       Если ты читаешь это, значит, меня рядом с тобой уже нет и я так и не сумел найти в себе силы, чтобы рассказать тебе правду. Прости, что узнавать ее ты будешь из сухих страниц, но, прошу, доверься всякому слову — без толики лжи каждое я перенес из самого сердца.       Ты много раз указывала мне на двойственность моей веры и неверия, сама унаследовала ее. Ты спрашивала, подозрительно щуря глаза и улыбаясь, а точно ли я не верю в Бога, и я не знал, что тебе ответить так, чтобы не показаться лицемером. Но знай: все, что я делал, я делал из благих побуждений, из заботы об окружающих. Сейчас я отвечу на тот твой вопрос; не сочти меня безумцем. Я не знаю, есть ли Бог, но Дьявола или его исчадье видел своими глазами.       Я закрыл отцовскую церковь не из ненависти к религии или к нему самому: это был необходимый шаг, чтобы защитить прихожан, чтобы ни одна нога ослабленного жизненными трудностями или горем стороннего человека не пересекла границу этой проклятой земли, на которой воздвиг церковь твой великий дед. Остается лишь гадать, была ли она такой изначально, проклял ли ее кто потом, позавидовав отцовскому приходу, его таланту направлять и воодушевлять паству; возможно, это и не важно. Важно лишь то, что в этих (в твое время, наверное, вековых) стенах пустило корни страшное зло…       Еще мой отец жаловался на громкий детский плач, доносящийся по ночам из разных частей этого проклятого дома. Он верил, что это знак, что души, страдающие от земных испытаний, плачут и просят о помощи! — но я никогда не верил в эти сказки, с самого начала знал, что он выдает желаемое за действительное. Этот плач пугал до дрожи, он походил на голос сирены, завлекающей несчастного путника, цепляющей его на крючок человеческих эмоций, чтобы заманить в ловушку и сожрать, уничтожить его душу, превратить в чудовище… По ночам из стен появлялись тени, длинные черные руки, ищущие человеческую плоть… слышались шаги, глубокое звериное дыхание… Мое детство в этом месте превратилось в настоящий ад, из которого было не спастись из-за заблуждений моего отца.       Нельзя было допустить, чтобы зло этого места подкармливалось несчастьями жителей города. Поэтому, как только у меня появилась такая возможность, я снял с башни крест, объявил о закрытии церкви и больше не пускал никого на унаследованную землю.       Должно быть, ты спрашиваешь мысленно: почему я позволил тебе расти в этом доме, почему не увез в безопасное место?.. Если бы я продал участок, тут поселилась бы другая семья, ничего не зная об этом проклятии. Конечно же, в этом случае я бы обязательно предостерег их, но ты бы поверила в подобный рассказ незнакомца? Быть может, ты и собственному отцу-то сейчас не особо веришь… и это я могу понять. Однако вспомни, вспомни все, что не вписывается в привычную земную логику, из того, что видела в этом доме и, уверен, видишь до сих пор. Все странности ты с улыбкой списывала на домового после прочтения о нем в книге старинных иностранных сказок. Но, драгоценная, домовых не существует. А зло, к моему великому сожалению, есть, отпрыск самого Дьявола, бесплотная сущность, щупальцами охватившая дом и исторгающая из своего чрева жуткие образы, дабы страхом ослабить человеческие души, их веру, чтобы потом поглотить…       Я вызывал священнослужителей, представляющих различные ветви разномастных религий, чтобы освятить это место: увы, ничто не помогло. И вряд ли поможет. Оттого — прости меня, но иного пути нет! — я перекладываю на твои плечи дело всей своей жизни! Оберегать горожан от этого места, быть смотрителем у врат истинного зла! Умоляю, не держи на меня обиду за такую участь: это судьба нашего рода, она сама нашла нас, и отказаться от нее, позволить ничего не знающим душам падать в жерло адского вулкана!.. мы не имеем права…»       На этом дед не остановился. Там было много листов с подробными описаниями того, что он видел «в этом проклятом доме», и зная, что дедушка не врет, читая о том, как именно он все это воспринимал, я бы даже встал на его сторону: я и сам принял Дома за Дьявола перед тем, как попытался напасть на него, вооружившись торшером; не мудрено, что человек из прошлого века истолковал все так же!.. Однако кого он видел?.. В его записях мелькали порой упоминания женского силуэта, черной, худой, горбатой тени с очертаниями груди, — это была мать Дома?.. Никто не берется из ниоткуда, у каждого изначально была мать… Что с ней случилось? Почему она пришла в церковь с младенцем или, быть может, беременной?.. Хотя куда еще идти: где еще принимают попавших в беду, всех, кому требуется помощь? На этом принципе и возвел церковь мой прадед. Вряд ли он уточнял, что имел в виду только людей, никак не домовых.       Я перевел взгляд с листков на Дома, глядящего на меня все это время с непомерно большим интересом. Конечно, он не исчадье Ада, а домовой: наши религии существуют относительно мало, а сказания и легенды — гораздо дольше; религиозные истории направлены на передачу морали, правил поведения в обществе, тогда как народный фольклор больше предостерегал, пытался объяснить те или иные явления, он не искусственен, развился сам собой без выверенного расчета. И если существ, как Дом, видели под боком, замечали их присутствие, то о них запросто могли появиться сказания, преувеличенные, как оно всегда бывает при постоянных пересказах, но все же…       — Что там? — шепотом, боясь потревожить меня, спросил Дом, от любопытства вытянув шею.       — Это письмо моего деда для моей мамы. Он пишет о том, как сильно любит ее, рассказывает про то, как жить самостоятельно на этой земле, всякие такие взрослые дела.       — Надо же! — лучезарно улыбнулся Дом. — Она будет безумно счастлива получить это письмо!       — Да, будет…       …но ни за что не получит его…       — Но… — мгновенно потух Дом. — …раз это не сокровище, значит, дом продадут…       Я не знал, что ему ответить… Нам обоим было очевидно: между ним, пусть другом, но отчасти все еще незнакомцем, и маминым счастьем я, разумеется, выберу мать. Она всю жизнь прожила здесь, в захолустье: сперва подчинялась подготавливающему ее «к великой миссии нашего рода» отцу, а после — из-за моего появления. Она не видела мир, а ведь он способен столь многое ей предложить! Она заслуживает потратить остаток жизни на путешествия, а для этого нужны большие деньги — нужно продать эту землю… Но что будет с Домом?..       Я выключил телевизор, и Дом удивленно посмотрел на меня.       — Уже пора спать. Если хочешь, можешь лечь в моей комнате — на кровати. Хватит уже валяться на тряпках, как собака.       Он широко улыбнулся, занырнул в потолок, будто мы играли в «Кто быстрее добежит до спальни». Я не торопился. Зашел на кухню, достал из верхнего ящика спички и в глубокой миске поджог старинное письмо. Пламя пожирало чернеющую бумагу, красноватым светом играло на моем пасмурном лице. Никому не позволю посадить маму на цепь, уничтожить возможность провести годы в истинном счастье, без необходимости заботиться обо всех вокруг…       Когда я поднялся наверх, Дом уже валялся на кровати, на той ее половине, что ближе к окну. За его мерно вздымающимся от дыхания боком я видел сквозь стекло иссиня-черное небо, чистейшее, звезды, луну. На всякий случай дверь подпер сундуком с игрушками, чтобы мать не зашла с проверкой посреди ночи, как в детстве. Я лег на свободную половину кровати тоже в одежде. В слабом лунном свете различал черты спящего темно-серого лица. И не сомкнул глаз до самого рассвета, терзаемый чувством глубочайшей вины…