Лишь звезды знают ответ.

Он считал звезды и наивно верил, что где-то там, среди тёмного пространства и ярких вспышек, сможет найти потерянные воспоминания. Но они своими жгучими ударами ферулы и полупрозрачными линиями (невидимыми полосами для остальных) были высечены на юношеской груди мелкими коричневыми шрамами в знак напоминания о том, что было когда-то: настолько давно, что Сы Чжуй готов в мольбе хватать губами плотный воздух, чувствуя, как очередная слеза прокладывает мокрую дорожку по гладкой коже. А после — обрывается и запутывается в тёмных волосах точно так же, как и душа воспитанника Хань Гуан Цзюня в своих воспоминаниях. — Хань Гуан Цзюнь... А если звезды являются проводниками в ориентировании, то, может, для каждого из нас есть своя путеводная звезда? — тогда вопрос был настолько лёгким, что адепт и не помнил с каким чувством он сорвался с губ, но в памяти осталось только одно: отчего-то горький, словно последней свежести фрукт, взгляд янтарных глаз был обращён к маленькому мешочку для денег, который уже с годами потрепался и выглядел слишком нелепо. Почему же именно к этой тряпице? — Как Вы думаете, мы найдём её? Но вместо ответа был лишь слегка рассеянный кивок, а после — мёртвая тишина. Она, своими длинными полосыми когтями медленно цеплялась за кожу и тянула вниз: больно, жадно, невероятно жарко. Ни судорожный удар мышц после наказания, ни удар дисциплинарным кнутом не мог сравниться с распространяющейся и тянущей в бездну болью по всему телу, которая одним своим существованием с хрустом ломала кости. А в голове все равно было пусто. Была ли их душа отравлена воспоминаниями? Если это и был яд, то только самый прекрасный и смертельный, до безобразия чистый и наглый, до безумия родной и приятный. Яд являлся спасением среди беспроглядной бури, он заставлял их держаться в этом мире и думать об одном человеке — он заставлял их существовать и жить. Сы Чжуй не помнит, даже не может ассоциировать момент... с какого же возраста он начал понимать, что полупрозрачный в его воспоминаниях человек и та душа, призываемая наставником при расспросе — связанные части одного целого. Юноша не знал, когда начал понимать взгляды учителя в тот момент, когда тот думал о неизвестном? Точнее. Неизвестном для Сы Чжуя. Имя было потеряно, скрыто за пеленой уже забытых боли и плача. Но он был уверен, что этого человека знает Хань Гуан Цзюнь. Попытки спросить о нём граничили с пониманием того, что своим необдуманным и чересчур любознательным поступком может заставить учителя исчезнуть снова на несколько дней. И адепт лишь изредка, патрулируя Облачные Глубины по ночам, будет слышать знакомую и терпкую мелодию призыва души. А звёзды молчали всегда, наблюдали за ними своими маленькими глазками и ждали новой истории. Однажды в порыве своего кошмара Сы Чжуй не выдержал и мысленно надругался над этими бесстыдниками за то, что те молчат, не говорят ни слова, словно на них наложено сложное заклятие молчания. Может быть из-за этого они уже давно разорвали себе губы в попытках все рассказать? Поэтому они сейчас стали безмолвными стражниками ночи. Но открыть глаза адепт так и не смог, отдаваясь снова своему сну. Сну, где он сквозь тихую струнную мелодию цинь мог услышать практически немой, слегка уловимый для человека шёпот: имя, сказанное в ночи так и останется во сне для того, чтобы утром, вместе с приоткрытыми сонными веками, раствориться в воздухе в унисон с разочарованным вздохом. Сы Чжуй так и не сможет вспомнить ничего. А звёзды снова станут наблюдателями.