Пиршество жизни

Сгорбленную на смятой постели фигуру обнимал тусклый лунный свет; холодок легкого ветерка качнул темный балдахин и обласкал оголенные щиколотки. Мужчина зарывается в небрежно скатывающиеся по плечам, спутанные волосы дрожащими пальцами и до боли сжимает зубы, силясь не издать слишком позорный для главы ордена судорожный вдох. По спине проходится отвратительный озноб: берет свое начало у поясницы и, плавно перетекая через линию хребта, навязчиво липнет к лопаткам и обволакивает позвонки тонкой шеи. Очередная ночь с ее обыденным кошмаром, бьющим прямо под дых. Чтобы успокоиться, он опускает трепыхающиеся ресницы, но вместо бескрайней темноты, взор помутненных от слез глаз озаряет бездыханные тела павших родителей. Его руки, одежда, сбившиеся волосы, словно вновь оказываются в копоти сожженных адептов и их домов, легкие забивает дым, на языке чувствуется мерзкий привкус гари. Поднимает веки, разгоняя слишком отчетливые, слишком реальные и болезненные для тяжело ухающего сердца образы, Цзян Ваньинь, чувствуя, как трещит по швам его выдержка, зажимает рот, роняя полузадушенные всхлипы в ладонь, пока слух все еще терзает призрачное, но отчаянное «А-Чэн» сестры. Ее надрывный горький крик становится комом поперек горла, разжигает в груди многолетнюю боль. Утрата и одиночество висят над ним дамокловым мечом и давят на ребра, выжимают все соки, раскрывая старые зализанные раны и оставляют на губах презрительное «Вэй Ин». Жажда мести вытаптывает за ним окровавленные следы.