Пиршество жизни

Он был совсем юным, когда ему пришлось столкнуться со смертью родителей. В мире заклинателей такое — частая практика. Ненормально частая. Например, на ночных охотах. Когда человек потом, кровью и слезами старается выбраться из лап надрывно хохочущей смерти и заодно похоронить разбуянившуюся нечисть. Это спасает тысячи жизней одних и губит сотни других. Но Цзян Чэну повезло куда меньше, чем тем, кто получил лишь траурный белый свиток с сухим и лаконичным сообщением о том, что их близкий человек больше не вернется домой. С улыбкой не украсит дом к Новому году, не выпьет чашечку горячего чая за обеденным столом и не сможет увидеть, как меняется мир вокруг. Родители Ваньиня погибли на его же глазах. Сражаясь, сражаясь и еще раз сражаясь, пали под ноги врагам, в конце концов испустив последний вздох, оставив на плечах своего ребенка невероятный груз. Сбросили обухом непосильную ношу под названием «Юньмэн Цзян». Он терзал самого себя днями и ночами тем, что был там. Что мог их спасти, если бы постарался чуточку больше. Будь он хоть немного смелее, сильнее, лучше, то непременно бы смог вытащить их из костлявых рук бездушной смерти. Но в его истерзанных боями ладонях оставалась только месть. И благодаря ей, черт возьми, он смог подняться с колен, расправить плечи и уверенно посмотреть вперед. У него все еще была семья. Покореженная битвами, но сплотившаяся горем, — семья. Следующим, неожиданно, погиб Цзинь Цзысюань. Не то чтобы они были близки или имели мало-мальски теплые отношения, но душу грела мысль, что этот человек ПРАВДА мог позаботиться о его сестре и только недавно родившемся племяннике. И Цзян Чэн, горько усмехнувшись еще совсем маленькому и хрупкому ребенку с ясными глазами Яньли, нашел примечательную правдивость в словах матери о том, что Вэй Ин навлечет на них всех беду. И он вспоминает о ее словах, когда видит расползающееся красное пятно по роскошным одеждам сестры. Замечает, как тухнет блеск в ее глазах, бледнеет кожа и подкашиваются ослабевшие ноги. В этот момент весь мир Цзян Чэна, который он склеивал по кусочкам со дня смерти родителей, крошится во второй раз. Смерть Вэй Ина… оставляет на кончике языка приятный привкус наслаждения. Оно течет по его жилам, смешивается с кровью и бьется прямо о стенки сердца. Но ему мало. Мало, думает он, когда начинает пытать и истреблять всех последователей темного пути. Безумно, до онемевших кончиков пальцев, вставших дыбом волосков и кривого оскала мало, когда он узнает что Вэй Ин, будь проклят этот сукин сын, восстает из мертвых. Цзян Чэну это кажется неправильным. Как минимум, несправедливым по отношению к нему и всему сущему, что так пострадало от рук этого ублюдка. Слишком несправедливо, раздраженно фыркает Ваньинь, когда Вэй Усянь находит свое место в этом мире и обзаводится счастьем. Его искренний чистый смех, искрящиеся любовью, полные радости глаза душат сильнее веревок, бьют больнее бамбуковых палок. Это неправильно. Он не заслужил. Ни заботы, ни любви, ни богатств. По хорошему, его вообще стоило бы заколотить в деревянном ящике в нескольких метрах под землей и извратить, разорвать душу так, чтобы его уже точно никто больше не смог призвать. Но ничего, утешает себя глава ордена Цзян, покручивая на пальце кольцо матери; у него все еще есть лучик света. Его великолепное, горделивое сияние средь снегов, которое кое-как да и держит потрескавшийся, искореженный, уязвленный со всех сторон мир Цзян Чэна в своих руках. Хранит тот оставшийся пепел светлых, чистых чувств совсем юного адепта, не познавшего той дороги страданий и мук, и, кажется, где-то глубоко-глубоко, под горой тел обид, злости и боли, начинает цвести что-то новое. И Ваньинь клянется всем своим существованием, что не бросит своего упрямого мальчика до конца времен, готов выгореть за него до тла, отдавая себя с головы до пят вновь и вновь, вот только… не понимает, какого черта его руки пачкаются в чужой крови. Упав на колени, потерянно жмет пальцы к месту, где должен быть пульс и не чувствует его. Судорожно давит на шею, запястье, жмется ухом груди, чтобы услышать хоть отклик, хоть малейший стук. Откуда-то сбоку доносится взрыв сигнальных ракет, звон теряющих силу мечей и шелест кончающихся талисманов. За ребрами Цзян Чэна слышится, как разверся спящий много лет вулкан, треснула земля и схлопнулись звезды. Нетнетнетнетнетнетнет Почти кричит он, и щеки греют дорожки горячих слез. Пожалуйста, нет! Задыхается Цзян Чэн в своем горе, отчаянно встряхивая холоднеющее тело. Он наотмашь бьет племянника по щеке, но не получает на это никакой реакции. Его сердце болезненно ухает, спазм сжимает горло. «Пожалуйста», — дрожащими губами, почти что шепотом повторяет заклинатель, прижимая Цзинь Лина к себе. Душит в крепких объятиях и заходится громким плачем. Ему кажется, что он не выдержит. Он просит, умоляет сломать ему шею, воткнуть холодное лезвие меча в спину, разорвать на мелкие кусочки. Прекратить, наконец, этот чертов зацикленный ад, в который его втянула судьба. Цзян Чэн держался. Правда, старался, пытался изо всех сил устоять на ногах. Ради ордена. Ради племянника. Воздух вокруг них тяжелеет, напрягается до фиолетовых вспышек. Они обжигают подушечки пальцев, проходятся табуном мурашек по телу и отражаются яркой вспышкой в темнеющей от боли радужке. Цзян Чэн клацает зубами и собственноручно топит ростки человечности в своей душе: ломает, рушит, уничтожает все на своем пути с отчаянным, болезненным криком. Одежды, волосы, лицо — все окропляется горячей кровью. Заклинатель дико скалится, заливается бездушным, холодным смехом, когда находит ту блядскую тварь, посмевшую поднять свой ничтожный меч на его Цзинь Лина. Того, кто возомнил себя вершителем судеб, ебанным Богом и решился стереть из яркого бойкого взгляда всю жизнь, забрать румянец с щек и жестоко вычеркнуть, выдрать с корнем, оторвать с мясом единственное, согревающее даже в самые отчаянные дни солнце. Все, что осталось у него от семьи и то — небрежно растоптано в грязи, покрыто пеплом сожженных домов и пылью из-под ног. Да и кем же? Рядовым адептом какого-то посредственного ордена, что пал в погоне за славой так низко, посмев ударить в спину? Он всего лишь падаль, гниль, смрад, говорит себе заклинатель, жалкое подобие человека, не достойное вдыхать свежий воздух этого мира, любоваться цветущей сакурой или ступать по тихому, безмятежному лесу, наслаждаясь пением птиц. Мужчина с удовольствием и звучным треском, приятно ласкающим слух, ломает чужие кости, заставляет плеваться кровью, слюнями, хвататься с криком за багряную траву и молить о прощении. Он должен поплатиться, кивает себе Ваньинь, и елейно сообщает, что скоро все закончится. Скоро он отдаст долг за то, что натворил и отправится на тот свет вариться в собственном соку. Этот не сбежит, обещает себе Цзян Чэн, терзая плоть с яркими всполохами Цзыдяня. Он не останется безнаказанным. Он обязан, он должен утопнуть в чужой ненависти, принять на себя тайфун ярости, прочувствовать каждой клеточкой своего жалкого тела все то, что посмел доставить главе ордена Цзян.