Полынь

      

***

Прохладный ветер проникал через приоткрытые окна, мягко раздвигая жёлтые тюлевые занавески. Солнечные блики озорно играли, рисуя вычурные узоры на гладких половицах. Кухню наполнил дымный, пряный аромат чая хаджича. — Снова не спала всю ночь? — спросила Хазуки, мельком взглянув на измождённое лицо дочери. — Говорю же, не читать допоздна. Ловкие, натруженные руки усердно чистили чайник от жёлтого налёта. Это была невысокая стройная женщина с гибким станом и лёгкой поступью. Густая копна каштановых волос ещё не знала седины, но тонкая сеточка морщин вокруг улыбающихся глаз выдавала возраст. У неё был звонкий голос и кристальный смех, а мягкий овал лица украшала родинка под левым глазом — такая же была и у дочери. Изуми наблюдала, как кружится пар над чашкой чая, и искренне недоумевала, зачем ей вставать в семь утра в свой заслуженный выходной. Удары пульса отдавались в висках тупой болью, а в глаза словно насыпали песок. При каждом повороте головы хрустела затёкшая шея. Всего этого можно было бы избежать, если бы она не тряслась над очередным романом Нацуми Хейдзаки. «Звезда, что ведёт к тебе» — так называлась причина её недосыпа. Обложка соответствовала названию: на тёмно-синем фоне были рассыпаны серебряные звёзды, а посередине — выгравированное тиснение, слегка шероховатое на ощупь. Между страниц прятался засохший цветок — небольшая веточка лаванды с потускневшими фиолетовыми лепестками. Ей нравилась смесь терпкого запаха бумаги и сладкого травяного аромата, и с каждым шелестом страниц она погружалась в мир трепетных признаний и томных взглядов, игнорируя тяжесть в веках и усталость в теле. Теперь же, сонно тыкая палочками в глазунью, Изуми слушала оживлённый лепет матери о купленных на утреннем рынке ирисах. — Мы будем сажать их вокруг пруда, но для начала нужно подготовить там почву… — Мы? — горячий чай обжёг язык, но Изуми не обратила на это внимания, возмущённо взглянув на мать. Хазуки стояла к ней спиной, лица её не было видно, но Изуми ясно чувствовала радостное предвкушение матери. Та выключила воду в кране и, вытирая руки полотенцем, бегло осмотрела кухню в поисках какого-нибудь непорядка. Кивнув безукоризненной чистоте своего царства, Хазуки подошла к дочери и начала мягко гладить её по волосам. — Оленёнок, это займёт не так много времени. Дай своим глазам отдохнуть. — Хорошо… — медленно дожёвывая ветчину, буркнула Изуми. Она накинула жилет, натянула сандалии и вышла во двор. Утро в квартале Учих начиналось неспешно. Воздух был влажным и плотным. Он пах прелыми листьями, свежим хлебом и дымком — кто-то уже разжёг очаг. Над крышами шуршали листья клёнов и невысоких сосен. Соседи переговаривались через заборы — негромко, вполголоса. У соседнего дома женщина развешивала бельё, ткань слегка хлопала на ветру. Дальше, у перекрёстка, два подростка спорили о тренировке. Изуми ловила взгляды своих соклановцев — быстрые, скользящие, ленивые. Учихи кивали ей, кто-то махал рукой, но никто не спешил задерживаться рядом. Обычное утро. И всё же она шла медленнее, чем обычно. В груди сидело тяжёлое ощущение — не тревога, а напряжение. Изуми не могла объяснить его, но тело реагировало раньше мыслей: плечи были чуть приподняты, взгляд — сосредоточенный, слух — обострённый. У ворот стояла Мисаэ — знакомая матери. Платок был повязан небрежно, тёмные волосы выбивались у висков. В руках она держала корзину с луковицами и, наклонив голову, перебирала их пальцами, стряхивая комочки влажной земли. Заметив Изуми, она сразу оживилась . — О! Изуми! — прищурилась на свету. — Изуми, подойди-ка. Она даже ладонью помахала, будто девочка могла пройти мимо. — Доброе утро. — Доброе, — Мисаэ быстро оглядела её с ног до головы, привычным, почти материнским взглядом. — Рано ты сегодня. Она переставила корзину на бедро. — А Хазуки где? — В саду. Ирисы сажает. На лице Мисаэ сразу появилась усмешка — короткая, понимающая. — Всё-таки полезла в землю… — она покачала головой. — Я ей вчера говорила: рано. Земля сырая ещё. — Она сказала, что потом будет поздно. — Конечно сказала, — Мисаэ хмыкнула. — Это она умеет. Она чуть наклонилась к Изуми, понизив голос, будто делилась маленькой тайной. — Только потом ходит и жалуется, что пальцы не разгибаются. Скажи, ей чтобы перчатки надела. Обязательно. Она показала свои ладони — широкие, с огрубевшей кожей. — Я вот когда без перчаток копалась — потом два дня ничего держать не могла. Изуми улыбнулась, умиляясь такой простой искренней заботе и кивнула женщине. — Передам, Мисаэ-сан. Та приподняла корзину и чуть наклонила её, показывая содержимое. — У меня ещё луковицы остались. Если у неё лишние будут — пусть занесёт. У меня за сараем место пустует. Она помолчала секунду, потом добавила уже мягче: — Цветы всё равно жалко выбрасывать. — Хорошо. Обязательно. Где-то за домами кричала ворона. Мисаэ посмотрела на небо, потом снова на Изуми. — А ты куда собралась? — спросила она. — С утра пораньше. — Пройтись хотела. — Мм. Мисаэ вдохнула прохладный воздух, оглянулась на улицу, на тихие дома. — И правильно, — сказала она. — Утро хорошее. Она чуть улыбнулась. — В такую погоду грех дома сидеть. Женщина поправила платок, снова взяла корзину поудобнее и махнула рукой привычным жестом. — Ладно, иди. Если мать увидишь — скажи, я у себя. Она уже сделала пару шагов, потом обернулась: — И скажи ей про перчатки! — крикнула напоследок. — Скажу. — уверила её Изуми, тихо рассмеявшись про себя. — Вот и хорошо. Мисаэ пошла дальше по улице. Корзина тихо постукивала о её бедро. Через несколько шагов она начала негромко насвистывать — какую-то старую мелодию. Разговор остался позади. Изуми дошла до развилки и на секунду остановилась. Она свернула не туда, куда собиралась идти. Она поняла это не сразу — просто ноги сами изменили направление. Шаги стали увереннее, быстрее. Тело будто знало дорогу лучше головы. Напряжение, не отпускавшее с самого утра, собралось в одну точку и потянуло вперёд. К пруду. Воздух у воды был прохладнее. От поверхности тянуло сыростью и тиной — свежей, чистой. Деревянные мостки темнели от влаги; доски были гладкими, отполированными временем. По ним часто ходили — здесь тренировались, здесь сидели, здесь молчали. Итачи был там. Он сидел на краю помоста, спиной к ней, опустив ноги к воде. Локти упирались в колени, руки были сцеплены в замок. Он смотрел на поверхность пруда неподвижно и внимательно, так, будто что-то считал или ждал. Изуми остановилась в нескольких шагах. Её чутьё не кричало — оно замерло. Сердце билось ровно, но слишком отчётливо. Она сделала шаг — доска под ногой слегка скрипнула. Итачи не обернулся сразу. — Ты опять идёшь бесшумно, — сказал он, не поворачивая головы. — Не хотела нарушить твой покой, — виновато усмехнулась Изуми. Он слегка наклонил голову — жест, который у него заменял улыбку. Она осторожно подошла ближе и села рядом с ним, но оставив между ними расстояние. Вода под мостками была тёмной и спокойной. Отражения дрожали от редких кругов. — Ты обычно здесь не сидишь, — сказала она. — Иногда нужно место, где ничего не мешает думать. — Здесь всегда кто-нибудь тренируется. — Утром — реже. Пауза. Изуми чувствовала, как холод от воды поднимается вверх и касается щиколоток даже сквозь обувь. Итачи сидел неподвижно, но напряжение в его спине было заметно — слишком прямой, слишком собранный. — Мы так редко видимся… — сказала она тихо. Он повернулся к ней. Взгляд был спокойный, внимательный — слишком взрослый для четырнадцатилетнего мальчика. Изуми слегла смутилась и отвела глаза. — Я не понимаю, что происходит, — призналась она. — Мне беспокойно, и всё внутри говорит, что нельзя игнорировать это чувство. Итачи посмотрел на воду, потом снова на неё. — Иногда этого достаточно, — сказал он. — Чувства раньше понимают, где опасно. Он протянул руку и коснулся края мостков рядом с её ладонью, не прикасаясь к ней напрямую. Дерево было холодным. — Если что-то покажется неправильным, — продолжил он, — уходи сразу. Не жди объяснений. — Ты говоришь так, будто прощаешься. Он задержал взгляд на её лице чуть дольше обычного. — Я говорю так, потому что ты умеешь слушать. В отличие от других. Последняя фраза прозвучала мрачно. Вода тихо плеснула под досками. Где-то вдалеке раздался голос — обычный, утренний, чужой. Изуми сидела рядом с ним, запоминая это мгновение: ровный голос Итачи, холод дерева, запах воды. Она ещё не знала почему, но уже чувствовала — потом будет возвращаться именно сюда. Снова и снова.