Полынь

— Футон: Отошикадзе! Болело. Разбитая щека, сломанное ребро, ободранные колени, в которые въелись частицы грязи и травы, когда она катилась по земле от техники Иоши. Она дышала часто и поверхностно, морщась от горького запаха полыни, размозженной о её щёку; терпкий сок лип к коже. Шесть месяцев ранних подъёмов, кровавых костяшек на пальцах, изматывающих спаррингов на морозе и укрощения новой стихии. Чтобы потом распластаться на земле перед Иоши, с синяками и онемевшими конечностями. Она медленно пошевелила ногами, чувствуя зуд возвращающейся в своё русло чакры, и молила всех богов, которых знала, чтобы Иоши не заметил скопившуюся в углу глаз горячую влагу. Она не слабая. Правда. Просто когда острые потоки ветра выбили почву из-под ног, жалость вдруг пропала из мягких глаз уже ставшего почти родным Иоши, и в этот момент, ей послышался лязг цепей. Этот звук преследовал её с той самой ночи, и звучал каждый раз, когда не поддавалась чакра, от истощения затухал шаринган, или когда она снова и снова падала как кукла от резких точных ударов. Как ей не хотелось разочаровывать Иоши. Доказать, что он не тратит время зря, хотя мог бы заниматься своими делами, наплевав на чужачку. Но вот он — стоит напряжённо и смотрит долгим ожидающим взглядом. И впервые в этих выцветших карих глазах холодной сталью мелькнула строгость. Видимо хотел, чтобы в этот раз она встала сама. И она поднялась. Вцепилась ногтями в землю, задыхаясь от колющей боли в боку, с трудом подтянула под себя ватные ноги и, дрожа, медленно выпрямилась.

***

Её руки задрожали, по щеке скатилась одинокая слеза и Иоши отвернулся. Слишком знакомая сцена. Сейчас наверное скажет что это соринка в глаз попала. Вряд ли через плотные оранжевые очки может попасть что-то, попади он хоть под песчаную бурю. Она не стала оправдываться, но наверное и в этот раз стоит протянуть руку. Он обещал себе, что это будет последней поблажкой, и после этого он обязательно оттолкнёт птенца из гнезда. Как и оттолкнул двух других своих птенцов. Хотя нет. Те выпрыгнули сами. Первый не смог раскрыть крылья, упал и разбился. Второй поранил крыло, мучился, слабый, грязный, ползал по земле, но выжил. Рана затянулась кривым уродливым рубцом, и с тех пор летал он также: низко, криво и косо. Скрывая тяжёлые мысли под привычной снисходительной улыбкой, Иоши повернулся к ней, чтобы помочь, но увидев твёрдо стоявшую на ногах и неловко прячущую взгляд Изуми, почувствовал, как годами отточенная маска добродушия треснула. Радость наполнила грудь — он ощутил себя сухой, выжженной почвой в которую попали первые капли дождя. Он улыбнулся. Широко и искренне. — Ну, воин, пошли раны лечить, — подбодрил он её. Он быстро оценил её раны, и они направились по истоптанной тропе в деревню. Иоши решил везти её к Каору — кто, как не травница, позаботится о его измождённой ученице. Он краем глаза взглянул на Изуми: та старалась не отставать, но избегала глубоких вдохов; при резком движении замирала и прижимала руку к боку. Грудь царапнула иголка сожаления. Всё-таки перестарался. Последние годы его противником был Обито — тело, выточенное бесконечными боями, закалённое болью и упрямством, тело, которое считало поблажку оскорблением. Иоши приходилось рвать жилы, выжимать из себя всю чакру, находить новые пределы своей выносливости, чтобы быть с ним на равных. «Подумать только… Обито начинает превосходить меня. А ему всего-то двадцать с чем-то лет.» Каору встретила их с непривычной молчаливостью. Цепкий взгляд сразу прошёлся по Изуми, и между тонкими бровями залегла складка. Иоши замер в ожидании вопросов. Конечно, она знала чем была занята Изуми все эти дни, и упорно строила безразличие, но временами средь её ворчаний и брюзжаний слышалась нотка беспокойства. — Чего они мечутся туда-сюда? Пусть остепенятся и живут тут в своё удовольствие. — хмыкала она, имея в виду не только Изуми… — Сама-то шибко степенной была, в молодости? — в шутливом тоне Иоши тогда прозвучала капля яда. Если нападки на Изуми он как-то ещё переносил, то любые намёки про Обито пересекались на корню. Сразу. Больная мозоль на то и болит, чтобы её меньше трогали. Несмотря на педантичный подход к чистоте и порядку, дом Каору всегда пах закваской и имбирём. Неаппетитное сочетание, о чём, каждый раз, напоминал Иоши, откусывая ломоть божественного хлеба, только что вытащенного из глиняной печи. Искусственные дрожжи она презирала, как и готовую лапшу, покупные бульонные смеси, и соусы в запечатанных бутылках. Чай она выращивала сама и обжаривала на сковороде до тёплого орехового запаха — ходзича, и всегда заваривала на своём старом керамическом чайнике. Под её потолком тянулись связки сушеного физалиса — неотъемлемая часть её дома и ремесла. Бумажные чашечки поблёкли до янтарного цвета, стали ломкими, и при малейшем движении тихо шуршали друг о друга. У окна в ящиках поднимались тонкие стебли мелиссы, подвязанные к бамбуковым палочкам, и на листьях ещё держалась влага после полива. Каору усадила их в своей просторной кухне. — Ты там с медведем дралась? — опустила колкость она, ставя чайник на плиту. — Лучше бы занялась чем-нибудь годным. Ремесло себе подыскала. Всё бегаешь в лес, махаешь кунаями. Даже пёс устал хлестаться за тобой, сидит тут, понурый, весь день ждёт тебя. Вот что тебе тут не хватает? В целом мире не сыскать более мирного места. Не от сладкой же жизни ты сюда поселилась. Иоши сразу перехватил уставший взгляд Изуми, который словно умолял, вмешаться в этот монолог. Каору могло занести далеко и надолго, о чём они оба были в курсе не понаслышке. Но было ещё то, о чём Изуми не могла догадаться, в силу своей юности, — такое состояние Каору вызывалось лишь беспокойством близких ей людей, коих было немного у старой сварливой женщины. Иоши посчастливилось попасть в этот скудный список. Ещё одним человеком была её дочь — Сора, которая жила в другой стране, и приходила навещать мать со своим мужем и целой оравой из четырёх детей, двух кошек и собаки. Несмотря на расстояние, та всё равно получала свою порцию наставлений, в виде длинных писем с кривым почерком. Много лет назад, Сора сбежала из дома в страну Огня, влюбившись в молодого и статного торговца тканями. Бойкая и своенравная, та была дочерью своей матери, и никакие письма с упрёками, угрозами или даже мольбами не заставили её вернуться в Цукимори. Лишь спустя несколько лет, она явилась на порог держа в руке белую пухлую ручку сына. Позади, обезоруживающе улыбаясь, стоял красавец — супруг, виновник раздора между Каору и Сорой. Иоши не знал всех подробностей их примирения, но зная Каору, предполагал что молодая пара, изрядно помучилась, прежде чем получить долгожданное выстраданное благословение. Зато сейчас, с первыми мгновениями их визита, Каору перевоплощалась в совершенно доброе, чистое создание под именем «бабушка». Эти маленькие черноволосые егозы ко всем чертям ломали её толстый панцирь своим шепелявым лепетом, высвобождая мягкую ласковую женщину, которой вероятно была она когда-то. И сразу её морщины разглаживались, губы тянулись вверх, искрились глаза и костлявые жилистые руки широко раскрывались для объятий. Иоши не раз наблюдал что в эти моменты Каору молодеет на глазах. И сейчас, сидя напротив Изуми, робко выглядывала та самая Каору. Она придирчиво осмотрела каждую царапину и на привычное бормотание Изуми про «я сама» коротко хмыкнула и взяла её за руку. Протёрла костяшки, ссадины на предплечье, смыла подсохшую кровь. Когда пальцы коснулись её бока, Изуми чуть заметно напряглась. Каору задержала ладонь, осторожно надавила, дождалась вдоха — рваного, но терпеливого. — Дыши глубже, — сказала она. — И не щади себя слишком. Иначе заработаешь воспаление. Больше она ничего не добавила. Отошла к плите, быстро заварила горький настой из ивовой коры и корня пиона. Поставила пиалу перед Изуми, не глядя в глаза. — Пей. Изуми залпом выпила, сморщилась и выдала короткое, глухое «охх», как после рюмки — быстро, через горло, будто стряхивая горечь. Иоши не удержался — издал короткий смешок и переведя взгляд на Каору, заметил, как у той приподнялись уголки губ. Она убрала пиалу, сполоснула её под тонкой струёй воды. В печи уже тихо булькал суп — крышка подрагивала, пар собирался на низком потолке. Она приподняла её, вдохнула, бросила щепоть зелёного лука. Иоши сел за стол, подтянул к себе миску. Изуми опустилась напротив, осторожнее обычного, но не жаловалась. На столе уже стояли лепёшки, сложенные в полотенце, чтобы не остыли, тарелка с маринованной редькой, маленькая чашка с солью. От бульона тянуло имбирём и соей, от хлеба — сладким запахом подпечённой корки. Всё как любил Иоши. Каору разлила суп и придвинула миску Изуми ближе, чтобы той не пришлось тянуться. — Остынет, — указала она. Ложки зазвенели о керамику. За окном ветер хлопнул калиткой, в печи треснуло полено. Спиртовой запах постепенно выветрился, осталась только еда и ароматный пар чая, кружащийся над чашками. Закончив трапезу Иоши мельком взглянул на Изуми. Та внимательно слушала Каору, которая объясняла как правильно заваривать чай ходзича. Сколько держать листья, когда снимать с огня, и почему вода не должна слишком сильно кипеть. — Иначе будет горчить, — добавила она, переливая настой в чашки. Изуми кивнула, запоминая. Потом, почти между делом, тихо сказала, что мама любила этот сорт. Иоши перевёл взгляд на огонь в печи. Каору тоже не отреагировала — просто пододвинула чашку ближе к Изуми. Они оба сделали вид, что ничего особенного не прозвучало. Грусть, если её не трогать, сама оседает. Иоши всё же снова посмотрел на неё — уже внимательнее. В профиль она казалась моложе: слишком серьёзный лоб, упрямо сжатые губы. Он всё чаще ловил себя на том, что видит в ней ребёнка, несмотря на её попытки казаться старше, серьёзнее. И в этом старании было что-то знакомое. Та же избыточная ответственность, та же готовность взять на себя больше, чем может вынести. Когда-то так же сидел напротив него другой подросток — живой, шумный, с горящими глазами и нелепой верой в то, что мир можно выправить, если очень захотеть. Иоши отвёл взгляд. Когда это он начал так много хандрить. Видимо старость всё же догнала его. Тихо попрощавшись, он оставил женщин одних.

***

Дом встретил привычной тишиной. Расположившись в своём кресле у окна, он надел очки и начал листать недочитанную книгу. Но сколько бы не старался, буквы не клеились в слова, рассеивались, превращались в чудные узоры и расплывались. Взгляд упал на шершавую морщинистую кожу рук, покрытую пигментными пятнами от долгого пребывания на солнце. Он с трудом вспомнил какой была эта рука в молодости. Наверное белая, гладкая и сильная. Когда-то у него были густые чёрные волосы, крепкие плечи, и бурлящая кровь в жилах, что заставляла нырять в кровавые сражения с той самой надменной, дерзкой уверенностью присущей Учихам. Он с жадностью рвался в бой, убивал врагов, делил мир на чёрное и белое, и носил красно-белый веер за спиной так, словно это был знак права смотреть на других сверху вниз. И только дома находился человек, рядом с которым оседала эта молодая, шумная удаль. У неё были густые чёрные волосы с мягким шоколадным отливом; сидя у окна, она поджимала ногу и длинными прохладными пальцами мягко массировала его голову, иногда щекоча кожу прядью. У уголка её губ была крошечная родинка, которая двигалась, когда она пыталась спрятать улыбку; тогда она тихо фыркала в ладонь, слегка морщила нос, поправляла рукав и украдкой целовала его в плечо. И в такие мгновения полного умиротворения к его душе незаметно подбиралась безликая тварь — совесть, тянущая к нему свои липкие, омерзительные лапы. Он вдыхал запах жены, но вместо привычной ванили ощущал тяжёлый, тошнотворный дух крови; её тихий голос растворялся, уступая место хрусту ломаемого позвоночника и глухому, захлёбывающемуся хрипу. Перед внутренним взором вновь возникала его жертва — в последнем, угасающем взгляде, полном жгучей ненависти и горькой обиды за оборванную жизнь. Его не оставляло глухое, навязчивое чувство, будто эти люди способны проклинать одним лишь взглядом. Каждый раз, смыкая веки, он вновь и вновь спрашивал себя, имеет ли право на тёплую постель и на тихое дыхание любящего человека рядом, когда где-то за многие километры отсюда, по его вине кто-то лежит в холодной земле, а его близкие, обезумев от горя, рвут на себе волосы, воют на луну, посылая вслед ему проклятия и желая смерти — ему и всем, кто ему дорог. Больше всего на свете Иоши боялся этих проклятий. И однажды они перестали быть пустым воздухом — чьей-то мольбой, чьим-то предсмертным взглядом — и, срастаясь, клетка за клеткой, обрели плоть, превратившись в жуткое существо: тень с длинными, цепкими лапами, с широкой, неестественной улыбкой и жадными, голодными глазами. В самых ранних его кошмарах эти лапы тянулись к беременной Юки. Чёрная, когтистая лапа неумолимо приближалась к её животу, а Иоши стоял неподвижно, парализованный, словно мышцы его налились свинцом и собственное тело обратилось в клетку. Однажды это существо всё же добралось до неё. Оно почти ласково коснулось её живота, словно оставляя на нём метку, а затем длинные, чёрные когти сомкнулись на шее Юки. Ту ночь Иоши помнил лишь обрывками: бледное лицо акушерки, распластанное тело Юки, тихий, надломленный плач младенца из крошечного свёртка — и кровь. Её было невозможно остановить. С каждым вздохом кожа Юки темнела на полтона, некогда мягкие, округлые щёки вваливались, а огонь в глазах медленно угасал. Юки больше не было — лишь её истощённая, стремительно стареющая оболочка, тщетно цепляющаяся за ускользающую жизнь. Она ушла, унося с собой все яркие краски этого мира: тёплый свет солнца, чистую лазурь неба, запах молодой листвы. Его прежний мир сомкнулся в её затуманенном, болезненном взгляде — и, едва её веки опустились, захлопнулась и дверь в него. Тело медленно остывало, а тень лишь шире растягивало свою безмолвную улыбку. «Кара настигла» — пронеслась в голове банальная, но такая болезненная фраза. На столе остывал недопитый чай, ветер играл фурином. Дождь всё так же барабанил по окнам, не оставляя ни минуты покоя. Взгляд упал на небольшую деревянную рамку. Стекло было слегка поцарапано, угол — сколот. Он подошёл и осторожно взял её в руки. Фотография за тонким стеклом выцвела; оттуда на него смотрел мальчик. Красавец, высокий для своих лет, широкоплечий, с мягким взглядом и стеснительной улыбкой. Его мальчик. Его кровь и плоть. Ни фамилия Учиха, ни веер за спиной, ни проклятый шаринган, не смогли прогнать тот трепетный невесомый блеск доброты в его глазах. Юки жила в его душе и с отчаянной упрямостью гнала крадущееся проклятье ненависти. До самой его смерти. Он вынул фотографию и медленно прошёлся по ней пальцами. На обратной стороне карандашом было написано: «Учиха Кай». Конец первой части.