Персиковое дерево

Лес пел. Высоко-высоко вверху, где гулял осенний ветер, верхушки тонких стволов шелестели едва слышно. Мальчик передвигался беззвучно, осторожно ступая по веткам подлеска. Шаг. Еще один. В небе тоскливо кричали гуси, покидающие насиженные луга и болота, далеко позади остался гул небольшой деревни, а здесь, среди вязкого безмолвия рощи, пел бамбук. Чуть продвинувшись вперед, мальчик замер. На вид ему было лет десять, в старой, изрядно потрепанной кофте и штанах ку он больше напоминал нахохлившегося воробья, чем обычного деревенского мальчишку. Мальчишку, которому выпала удивительная судьба. Но сейчас он лишь тихо, стараясь не спугнуть покой дремлющей рощи, пробирался вперед. Нет, он не боялся диких кошек, что каждую голодную зиму убивали в лесах сельчан. И хотя знал, что этой зимой его семья снова будет есть только рис, а тигры с каждой луной подходить к деревне все ближе — это не было главным страхом семилетнего мальчика. Он боялся проиграть. Невзначай наступить на сухую листву или куст можжевельника, тем самым нарушив удивительную гармонию леса. Или неудачно преодолеть многочисленные преграды, которые тщательно возводил здесь с весны. Он должен быть ловким. Должен умело перепрыгивать сваленные стволы бамбука и быстро переходить вброд горные речки. Должен придать гибкость броскам и полностью владеть своим телом. Нет, он не хотел быть воином. Он просто мечтал танцевать. Каждый раз, выполнив работу по дому, мальчишка вызывался принести воды от реки, а потом незаметно пересекал ее вплавь, чтобы оказаться здесь, в полной темноте бамбуковой рощи, едва разрезаемой закатными всполохами осеннего солнца. И на просторной опушке, скинув громоздкие ткани верхней одежды, становился в привычную стойку, чтобы снова, вновь и вновь, повторять движения уже давно изученного, а еще раньше придуманного им самим, танца. И так до тех пор, пока алый диск солнца не скроется за горизонтом, а сумерки не выпустят на волю диких тварей. Ночь принадлежит им, а он уйдет. Уйдет до следующего сияющего утра.

***

Это случилось в один из тех немногих дней октября, в которые солнце палит почти по-летнему, отчего широкие листья павлоний кажутся совсем желтыми, готовые в любой момент сорваться вниз и обнажить голые уродливые стволы. Прощальные теплые дни перед неминуемой стужей. Хосок не знал, с чего все началось. Просто в один момент, гурьба детворы со всех ближайших дворов пробежала особенно быстро мимо его старенькой покосившейся фанзы. Или особенно громко. Дети никогда не бывают бесшумными. А потом сельчане с полей пришли после полудня, тогда как обычно лишь наступившая темнота была сигналом прекращения работ. И Хосок своим разумом десятилетнего мальчишки понимал, что сегодня не будет сборщика налогов, и не наступил ни один из тех праздников, когда можно отложить в сторону серп. Но, тем не менее, становилось шумно. Маленький и нелюдимый, мальчик не решался перелезть через невысокую ограду хижины и лишь через щелочку наблюдал за улицей. Мельтеша потрепанными одеждами, со всех концов деревни, которые можно было увидеть, лишь встав на крышу хлева, толпами спешили люди. Их было немного, несколько десятков, однако для маленькой, забытой богом деревеньки, этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы поразить еще совсем неопытный и неискушенный взор мальчика. Улица тем временем все больше напоминала муравейник: из каждой калитки, из каждых ворот, из каждого двора потоком валили люди. Они кричали и переругивались, заливались раскатистым смехом и втаптывали отставших в засохшую грязь. Главная деревенская улица стала похожей на горлышки тех причудливых бутылок, которые Хосок видел у проезжавших через их поселение путников. Скоро началась давка. — Прочь с дороги, вошь малолетняя, — и воздух рассек кнут возницы. — Посторонись! — и чей-то сдавленный вскрик в суматохе. — Женщину убили! Затолкли окаянные! А она ведь уж пятый месяц в тягости! Обрывки фраз доносились отовсюду, сливаясь в общий неуемный поток из криков, слов и ржания замызганных кобыл. Лишь одну фразу Хосок расслышал предельно точно, или, возможно, она только позже ножом врежется в его память, росчерками, словно надпись на яшме. — Торговец уж прибыл! Спешите к главным воротам, иль все до площади разберут! Один из шумных зевак, до того зноем сморенный на крыше амбара, сейчас в нетерпении прыгал на ней, грозя проломить хрупкую соломенную настилку. Он что-то кричал и отчаянно жестикулировал, но никто уже не слушал. Толпа рвалась к воротам. Такое поведение сельчан было продиктовано не столько жадностью, сколько праздным любопытством. Отнюдь не каждый мог позволить себе купить хоть одну из тех безделушек, что сейчас мирно покоились в мешках у купца. Их деревня была нищей. Расположенная на севере Корё, среди непроходимых лесов и наводненных тиграми рощ, она не имела выхода ни к морям, ни к золотникам. Лишь отвага охотников, приносивших из рощи шкуру очередного хищника, помогала сельчанам платить унизительную дань сначала королю Ван, а позже монголам. Но жители деревни не роптали на Небо за место в лесу. В конце концов, только он спасал их от самой бесчеловечной и подлой уступки вана варварам из Юань. Дикие непроходимые рощи и острые зубы тигров спасали их от уплаты налога кровью. За неполную сотню лет подчинения Коре монголам, изоляция деревни сохранила жизнь сотням юношей, никогда не вставшим в ряды чужеземной армии, и сотням девушек, никогда не легшим под жестоких ханов. Однако перекрытие торговых дорог и всякой вести с внешним миром однажды сыграли злую шутку с наивным и любопытным народом. Торговец прибыл неожиданно. Никто не знал, откуда он ехал и куда держал путь далее, ни один из деревенских зевак не думал, сколько степей и скалистых ущелий преодолел его мул, сгибающийся ныне под тяжестью поклажи. Но главное, никто не знал, какие страны тот оставил позади. Но даже знай любой из них то, что купец бежал окольными путями из солнечного Самарканда с его высокими минаретами, огибал пустыни с поющими песками, ночами пробирался через заставы китайских городов, тянущихся загнутыми крышами к небу, он не смог бы предотвратить тех событий, которые одним погожим октябрьским днем обрушатся на деревню. Копыта ослабшего от долгого пути мула подворачивались из шага в шаг. Страшная болезнь уже успела поразить тело животного. И когда тот издох прямо на главной площади, едва ли кто из деревенских придал тому значение — купец уже разворачивал перед публикой тюрбаны с шафраном и корицей, багдадским жемчугом и изюмом. Хосок помнит, как, держась за юбку матери, робко разглядывал цветное стекло и вдыхал аромат восточных благовоний. Помнит, как тесно прижималась толпа, почти перешагивая через него, в стремлении увидеть больше. Помнит, как на следующий день соседку стошнило у колодца, а утром позже она не вышла в поле. Уже к вечеру ее грузное тело окутали в потрепанную простынь, заменившую белый саван. То был первый день чумы. Последующие несколько суток слились в один водоворот из беготни, суеты единственного в деревне лекаря и острой паники, поселившейся в каждом доме и в сердце каждого сельчанина. Болезнь поражала всех, заходила, не стучась, в каждый дом, будь то богатый сельский сыхэюань, или старая крестьянская фанза. И уходила так же молча, под тихое рыдание вдов, под клубы развивающегося над рекой праха. Хосок помнит. Так, словно это случилось вчера. Третий день чумы приближался к концу, и последние цветки срывались с изящных павлоний, когда дверь одной из фанз приоткрылась. Хосок знал, что сегодняшняя ночь будет последней. Уже следующим утром их маленький сад станет сплошь сиреневым, от окутавших его лепестков. Павлония отцветает всего за одну за ночь. Наспех накинув кроличью шубку, рукава которой стали малы ему года два назад, Хосок осторожно выскользнул наружу, в холодную тишь двора. Где-то на крою деревни тоскливо брехала собака. Мальчик пробирался тихо, несмело. Это был первый раз за последние восемь дней, когда он вышел наружу. Мать строго настрого запретила ему покидать дом. Сразу после того, как маленький соседский мальчик не проснулся в своей кровати. На его теле гноились темные крупные наросты. Но сегодня Хосок больше не мог оставаться на месте. Еще ни разу за свою короткую жизнь он не опаздывал в сад. Только на час. Ничего не случится.

…Накануне

Всадники появились внезапно. Небольшой отряд из дюжины человек вынырнул из-за ближайших холмов, когда Хосок маневрировал на ветхой камышовой крыше. Отсюда открывался отличный вид на высокие кроны деревьев, сквозь которые робко пробивалась луна. И на высокий частокол, кольцом окружавший деревню. Заслышав топот копыт, мальчик обернулся к воротам. Темные силуэты стремительно приближались, на вид их можно было принять за наемников, если бы не полукруглые шляпы чжонрип с пером фазана на правом боку. Хосок знал, кто были эти люди. Королевская стража. Ее появление неизменно связывалось с тем скупым сборщиком пушнины, который являлся сюда дважды в год, перед летним и зимним солнцестоянием. В другое время бурые лесные почвы размывало сильными ливнями, отчего дороги и тропы становились непроходимыми. Но сегодня сборщика налогов со стражей не было. Хосок не нашел среди поджарых вороных жеребцов его толстенькую рыжую лошадку. Поддавшись внезапному порыву, мальчик кошкой спрыгнул на землю и побежал к бревнам частокола, к которому направлялись всадники. — Прикажете сделать это сейчас или подождать до утра? Тихий голос догнал его у забора. Прижавшись к щели между досок, Хосок затаил дыхание, полностью обратившись в слух. — Приказ префекта – уничтожить немедленно. Горючее готово? — Да, господин. Осталось дело за малым: раздобыть дрова. — Так чего же ты ждешь, тупица? Пока мы подхватим эту заразу, и наши лошади останутся без седоков? Ступай прочь и другим прикажи. Указание должно быть исполнено незамедлительно. С этими словами говоривший дернул поводья, разворачивая лошадь к лесу. Оставшиеся всадники пришпорили своих коней и скоро совсем скрылись из виду. Лишь резкие движения рук выдавали в них страх — за хворостом придется отправиться в кишащую змеями рощу. За все время этого недолгого разговора Хосок боялся даже вздохнуть. Вцепившись руками в колья забора, он с возрастающим ужасам наблюдал, как тот, кого он принял за главного, соскочил со своего скакуна, поднял с земли небольшую веточку и достал из набедренной сумки кресало. Скоро яркое пламя заплясало на сухом дереве, тихо потрескивая. Хосоку же чудилось, что он видел дьявольский огонек в глазах стражника. Мальчик был уверен, что тот не был простым отражением пламени. И тут он понял, что нужно действовать. Не совсем осознавая, чем грозит каждая минута промедления, Хосок, тем не менее, отбросил попытку вернуться домой. Мать ушла работать в хлева, чтобы получить больше риса, и дома никого не было. Но нужно было спешить. Осторожно отступая спиной от забора, Хосок не выпускал из вида знакомого стражника, в руках которого дотлевала сухая ветка. Но вдруг он увидел еще кое-что, что заставило его вмиг остановиться. Поехавшие к лесу всадники оставили с капитаном небольшую кадку, которую привезли на свободной лошади. От быстрого бега и покачивания крышка съехала в сторону, и по бокам кадки потекли черные дорожки маслянистой жидкости. Смола. Не такая, как на деревьях, светлая. Эта была темная, как небо в безлунную ночь, и капала жирными пятнами на пожелтевшую к осени траву. А еще она горела, стоило малейшей искре упасть на пятно. Хосок видел достаточно. Снова отступая назад, он и не думал оборачиваться, зато точно знал, что ему нужно сделать. Сначала разбудить собак. Схватив жестяной чан и деревянные палочки, он выбежал во двор, направляясь к конуре их старой дворняги. Когда по округе разнесся звон, одна из деревенских собак протяжно взвыла, словно жалуясь осенней луне на свою тяжелую собачью жизнь. Ей вторили другие. Совсем скоро всю деревню охватил громкий завывающий лай, и в маленьких окнах домов по одному стал вспыхивать свет. За частоколом началась возня. Жеребец, испугавшийся пронзительного лая, шарахнулся прочь от забора, становясь на дыбы. Не желая быть замеченным раньше времени, командир без стражи задвинул кадку за курчавый куст можжевельника, а сам схоронился в ближайшей рощице, ведя неспокойную лошадь под уздцы. Хосок наблюдал за этим с той же крыши, и когда человек скрылся из виду, осторожно отодвинул плохо закрепленный кол забора и выскользнул за пределы деревни. Кадка нашлась там, где ее оставил всадник. А десятью минутами позже она уже уходила на дно их маленькой речки, оставляя за собой черный смолянистый шлейф. Хосок надеялся, что этот вред был гораздо более безобидным по сравнению с тем, что могло случиться. Утром в деревне стоял хаос. Лекарь, собиравшийся пойти в лес за травами, не смог выйти за частокол. На выходе из деревни дорогу ему преграждал отряд королевской стражи, не подпускавший к себе никого ближе, чем на два чжана. — Указом господина префекта Чхве каждому, кто находится по ту сторону ограды впредь запрещено покидать деревню. Нарушившего приказ ожидает казнь. По собравшейся толпе сельчан гулом прокатился ропот. Было в нем все — от недоверия до зарождающейся паники. — Но господин командир, у нас в деревне больные. Лекарства закончились накануне, а за новыми нужно идти в лес. Хосок слышал, как какой-то крестьянин позади него выкрикнул это из толпы. Его поддержал утвердительный гул голосов. — То, что ваша деревня поражена заразой, нам известно. Именно поэтому мы не можем допустить ее распространения. Вам придется оставаться здесь. — Но как же это! У нас маленькие дети, которым нужна помощь. У нас прах наших людей, который нужно развеять. У нас пища находится в этом лесу: бегает, скачет, летает. — Тихо! Ни слова больше. Ступайте назад добровольно, иначе мы выбьем вас, как дворовых псов. Ворча и негодуя, плотная масса людей начала редеть. Далеко не каждый сейчас понимал, чем заплатит за свое смирение. Шел четвертый день чумы. Хосок, не стучась, приоткрыл камышовую дверь и тихо вошел. Их небольшая жаровня осталась в соседней комнате, по этой же гулял сквозняк. Передернув плечами от холода, мальчик тщательно вглядывался в темноту. Он надеялся, что брат в этот час уже спит, и можно по обыкновению скользнуть на жесткую циновку и прижаться к теплому родному телу. Мужчинам делать так не пристало. Это он понял, когда люди начали шептаться, видя, как он держал Джина за руку, боясь потеряться в соседнем глухом городке. Помнил, как оттолкнул его брат, стоило ему прижаться губами к чужой щеке. И последующий разговор с матерью, слово в слово, будто то было вчера. Мужчина должен быть сильным. Мужчина должен сражаться, а не танцевать. Мужчина не должен любить других мужчин. Хосок не забывал это ни на минуту, хоть и не понимал до конца. Но сейчас он думал лишь о том, чтобы ступать как можно тише, ориентируясь только по полоске света, идущей от небольшого оконца. Если Джин сейчас спит, то, возможно, ему удастся тихо прилечь рядом, прислонить голову между лопаток брата, и… — Можешь не красться, я тебя слышу. Сердце Хосока замирает, чтобы в следующую секунду зайтись в бешеном ритме. — Извини, старший брат, я… — Иди сюда. Мальчик колеблется пару секунд, а потом улыбается своей, ни на чью не похожей, улыбкой, и падает на тонкую циновку. — Только матери не говори, — шепчет Хосок, смотря куда-то вверх, туда, где тростниковая крыша прохудилась, и в узких просветах чернеет осеннее небо. — Не скажу. Несколько минут они молчат, но тишина не тяготит их. Хосоку всегда было уютно с братом, даже несмотря на то, что тот старше. Джин же безумно любил брата и, вопреки традициям, разрешал опускать формальности. — Джин-хен? — Что? — Мы умрем, да? Джин резко сел и в темноте попытался найти взглядом лицо брата. — Почему ты так говоришь? — Это очевидно. Наша соседка умерла, прах старосты вчера закопали в землю, а еще… — Еще?.. — Еще я вчера хотел попрощаться с Чансоном. Я зашел к ним домой, где рыдала его мать, и увидел его. Его тело, оно было черное, хен. Черное, как это небо над нами. И они снова, словно по команде, посмотрели вверх, где на совершенно черном небесном полотне одиноко светила звезда Ткачихи. — Я думаю, тебе стоит перестать выходить из дома, когда это запрещает мать, — видя, что Хосок готов возразить, Джин продолжил. — Это опасно, Хо. Действительно опасно. — Но ты же выходишь в деревню. — Потому что меня ждет работа. — Так значит, ты умрешь, хен? Джин тяжело вздохнул и, видя, как побледнел брат, легонько ударил его по руке. — Хэй, ты чего, парень? Как я могу умереть, когда у меня есть ты? Ты и матушка. Я не уйду просто так. — Обещаешь? Джин снова посмотрел на него. Его брат всегда был худым и изящным, но сейчас его худоба приняла какой-то болезненный вид, а в уголке всегда улыбчивых губ залегла совсем не детская морщинка. — Обещаю. Хосок улыбнулся. На миг показалось, что это та самая улыбка, которую Джин видел столько раз. — Хен, я сегодня не ужинал. Ты не знаешь, почему матушка не приготовила рис? — Она слишком занята, Хо. В последнее время, в полях очень много работы, для тех, кто все еще жив, — старший брат осекся, и быстро посмотрел на младшего. Тот внимал каждому его слову. — Но раз ты голоден, у меня для тебя кое-что есть. Подожди здесь. — с этим словами Джин поднялся и мгновенно исчез за камышовой дверью. Он вернулся через пару минут, держа что-то в руках. Как Хосок не вглядывался, он не мог понять, что это было. — Вот, съешь это. Ты же любишь персики, верно? С этими словами он взял тонкую ладонь Хосока и вложил в нее хрупкий фрукт. Младший застенчиво улыбнулся. — Все-то ты знаешь, старший брат. Он ел его медленно, растягивая удовольствие. Это был не первый раз, когда брат проявлял заботу о нем, но всегда Хосоку казалось, что в такие моменты он становился самым счастливым человеком в Коре. Когда с персиком было покончено, братья легли на успевшие уже остыть циновки и прикрыли глаза. Это был один из тех редких моментов, когда жизненная суета покидала их, и каждый миг казался наполненным волшебством. В такие моменты Хосок очень жалел, что не мог отвести брата в свою чащу и под тихую песню бамбука полежать на влажной траве. — Все ведь закончится, правда, хен? — Конечно, закончится, Хо. Ничто не вечно под звездами. И Джин еще долго сжимал в своей руке руку брата, тихо спящего совсем рядом. А далеко в углу валялась косточка персика, единственного, что оставалось съедобного в этом доме. К седьмому дню болезни в деревне закончилась вода. Имея в близости горную речку, сельчане не имели обычая рыть колодцы, а потому, стоило королевской страже перекрыть выход за частокол, жители остались без пресной воды. Но это не было главной проблемой. Хосок лежал в небольшом ангаре на тюке пропревшей соломы и смотрел, как жадный огонь поедает камышовые палки. Когда-то он сам старательно натирал бамбук, чтоб получившиеся из него копья, были удобны для танцев. Тогда он с ними постигал равновесие. Сейчас он ими пытался согреть свое тело. Огонь разгорелся не сразу. Плача и уговаривая, Хосок раздирал руки в кровь, чтобы от трения палочек друг об друга получить хоть единственную искру. Когда же получил и ее, оказалось, что солома за холодные дни отсырела, и каждая искра неизменно погибала в ее недрах. Тогда Хосок и вспомнил про свои копья. Сейчас дорожки слез уже высохли, но покрасневшие глаза, говорили о долгих минутах рыданий, которые он провел у горящего пламени. Хосок чувствовал себя предавшим. Предавшим того, кем он являлся. Мать вернулась только под утро. К тому моменту остывшие черные угли служили единственным напоминанием о том, что в этой комнате было тепло. Постель за ночь отсырела, и распростертый на ней мальчик свернулся на боку в клубок, сжавшись на небольшом клочке циновки, который был согрет его телом. — Джин-хен еще не вернулся? Ее голос был так же нежен, но тихие, прерывистые нотки выдавали в нем усталость. Настало тяжелое время для всех них. — Нет, матушка, — Хосок не спал, и она знала это. Он никогда не спал на боку. — Хен обещал вернуться к полудню. Но в полдень Сокджин не вернулся. Погода за старыми пропревшими ставнями не унималась. К обычному холоду добавился дождь. Хосок сидел у продуваемого окна и с надеждой смотрел, как ветер срывает последние листья с веток павлоний. Он был голоден. С того вечера на циновке брата он поел лишь однажды, и то немного. Гнилое яблоко, случайно найденное в саду и та похлебка, которую приготовила мать. Но сегодня он сможет поесть нормально. Потому что это последний день, когда его брат работает в поле. Кровавое зарево заката объяло опрокинутую чашу неба, когда в дверь постучали. Успевший задремать Хосок, вздрогнув, тряхнул головой, пытаясь понять, что происходит, а когда понял, радостно спрыгнул на пол. Затекшее от неудобной позы тело свело судорогой, и он едва не растянулся на холодном земляном полу. — Хён! В дверь постучали снова. Только теперь мальчик заметил то, что пропустил сначала. Стук. Ряд коротких, частых ударов о пустые стебли камышовой двери. Сокджин стучал не так. Он заносил руку медленно, ударяя не кулаком, а костяшками длинных искривленных пальцев. Несмотря на постоянную усталость, хен всегда терпеливо ожидал, когда ему откроют. Еще не зная, кто стоит за порогом, Хосок чувствовал, что не хочет подходить к двери. Не хочет, чтобы перед приходом брата в дом зашел кто-то новый. Чужой. Но рука уже тянулась к тяжелому дверному затвору, а следующий момент мир мальчика рухнул, еще не успев до конца сформироваться. Слова быстрые, но колкие оседали где-то в груди, еще не успев донести до разума весь их смысл. А после — сумасшедший бег к полям, разбитые на ходу колени и придорожная пыль, золотые колоски риса, прижатые тяжелым неподвижным телом. Телом, которое согревало и дарило покой, когда за окном завывал ветер. И безграничная синь горизонта, лишь обманчиво открытого и свободного. Хосок знает, что не покинет пределов деревни. Брат обещал, что все закончится, и они не погибнут, но сейчас с красивого лица сходят последние краски жизни, а на груди распускается уродливо-синюшный бутон. Чума. Рано или поздно она унесет и Хосока. Он надеется на это.