Грязная кровь

Они молчат долго, приходя в себя, и это молчание кажется вечностью. Беллатрикс чувствует боль – и одновременно она словно далека от нее. Боль то вгрызается в виски, буравит глаза и с дыханием вырывается из носа, то притаивается где-то в кишках и бурлит, ища выход. А потом Гермиона говорит: – Если бы я знала, к чему все это приведет, ни за что не взялась бы писать о тебе эссе. Она смеется, смех ее сливается с болью в причудливом танце, и Беллатрикс тоже чувствует его в себе: в животе, в груди, в голове. Она морщится и садится, разом стряхивая с себя морок. – Что ты со мной сделала? – интересуется она неожиданно спокойно. Будто кто-то закрыл каминную створку и перекрыл доступ яростному огню. В полумраке видно, как Гермиона довольно улыбается. – Понятия не имею, – признается она. Ее признание отчего-то звучит правдоподобно, но Беллатрикс не готова показывать, что доверяет этой… – Как будто эссе кого-то чему-то могут научить, – фыркает она, перескакивая с темы на тему. Встает – сначала на четвереньки, – вздергивает подбородок и принюхивается. Откуда-то издалека тянет паленым. Что, костры, на которых ее изжаривали несколько жизней подряд, решили напомнить о себе? Воспоминания уже воспринимаются как нечто естественное. Беллатрикс тщится отыскать в себе гневливое сопротивление открывшимся фактам, однако ничего в ней больше не колышется под напором колдовского урагана. Словно Гермиона своими манипуляциями вытащила из нее стержень, на котором держалась ярость. Беллатрикс пытается вызвать ее к жизни снова и терпит разочарование. Огонь, столько долгих лет полыхавший внутри, просто потух, и теперь вместо него – еще не остывшее, но уже пепелище. Стена, сквозь которую они провалились, внезапно притягивает внимание. Игнорируя невесть откуда взявшееся неприятное ощущение в шее, Беллатрикс протягивает руку и осторожно, кончиками пальцев, касается каменной кладки, тут же перестающей существовать. Там, за пределами библиотеки, настораживаются дементоры, Беллатрикс чует их нутром и отскакивает назад, откровенно боясь встречи. Будь в ней прежний гнев, извечная ярость, она, пожалуй, без труда переборола бы свою боязнь, но сейчас… Сейчас она разворачивается к беспечной Гермионе. – Что ты сотворила со мной?! – вопрос уже был задан, но, быть может, теперь на него дадут ответ. Девчонка пожимает плечами. – Да откуда я знаю! – в ее голос прорывается раздражение. Куда делась та испуганная грязнокровка, которая встретила Беллатрикс несколькими часами раньше? Или прошла всего пара минут? Беллатрикс так же раздраженно машет рукой. – Ты что-то вытянула из меня. Как ты это сделала без палочки? Конечно, она знает о невербальной магии. Но кто поверит, что какая-то грязнокровка владеет ею? – Сколько раз мне повторить, что я не знаю? – рявкает Гермиона и вскакивает, лицом к лицу оказываясь с Беллатрикс. – Ты глупая, глухая или еще какая-то? Так просто можно ударить ее за эти слова. Разбить лицо в кровь, выдавить глаза, разодрать пальцами рот… Но Беллатрикс не хочет этого больше. А чего же она хочет? Внутри – ни единой мысли о Хозяине. О грязной крови. В голове – четкие линии воспоминаний, от которых теперь – и это отчего-то радует – не отделаться. Беллатрикс изучает гневное лицо Гермионы и хмыкает, думая, что знает, кому по наследству передалась ее ярость. Злит ли это ее? Возможно… Отчасти. И вместе с тем она чувствует облегчение. Словно прямо сейчас может лечь и заснуть, не думая ни о чем, никуда не стремясь. – Я не знаю, – говорит она медленно, тщательно выговаривая слова, потому что чуть ли не впервые в жизни сначала думает, как и что сказать, – что или кто всему виной. Но я знаю, что собираюсь разобраться. Она проводит ладонями по лицу, заглаживает назад волосы, которые, конечно же, немедленно падают обратно. Тогда Гермиона, не спросив, заводит ей пряди за уши, и это прикосновение не отзывается немедленным желанием сжечь все вокруг. Беллатрикс не уверена, что ей нравится новая она, но прямо сейчас она отчего-то не может вернуть все, как было. А значит, стоит привыкнуть. Хотя бы на время. Чтобы выбраться из этого проклятого места! – Я тоже, – отзывается Гермиона, и непонятно, что конкретно она имеет в виду. Беллатрикс меряет ее взглядом, прикусывая губу. Девчонка все еще отзывается где-то внутри отголосками исчезнувшего гневного огня, однако теперь она в большей степени вызывает интерес. Если они были связаны в стольких жизнях… должно ли это что-то значить? И, что более любопытно: может ли это что-то изменить? Беллатрикс уже изменилась. Сколько помнит себя, она всегда была яростной, яркой, взрывной и опасной. Нельзя было косо смотреть на нее, спрашивать не тем тоном, касаться без позволения и усмехаться без причины. На расправу она была быстра, и жестоко ошибались те, кто веровал, будто способен избежать наказания. Однако теперь… что-то забрали у нее. Какую-то часть, без которой она не то чтобы ощущает себя потерянной, но все же… Все же кто она сейчас? Гермиона словно чует ее сомнения и без колебаний говорит: – Мне тоже не по себе. Будто… кто-то вселился в меня. Эти воспоминания… Она морщится и трясет головой, обрывая себя, затем смотрит в сторону стены, через которую они провалились сюда. – Ты трогала ее. Зачем? Беллатрикс вздыхает. – Дотронься сама. Гермиона смотрит с подозрением, затем все же следует совету. И ахает, тут же отдергивая руку. – Мы можем выйти! – радостно произносит она, и эхо ее слов принимается гулять вокруг, то и дело натыкаясь на книжные стеллажи. Беллатрикс передергивает плечами. – Выходи, – радушно предлагает она. – Дементоры с радостью обнимут тебя, маленькая ведьма. Ей бы хотелось, как и прежде, бросаться «грязнокровкой», но что-то будто удерживает ее от подобных слов. Это не плохо и не хорошо. Это просто есть. Гермиона осекается в своей радости и глубоко вздыхает. – Ты… права. Я забыла. Она выглядит растерянной. Беллатрикс плохо знает свою не-родственную душу, но что-то подсказывает, что забывать для Гермионы несвойственно. Прошлое насильно меняет их, вторгаясь в настоящее. Меняет их. А может, все оттого, что они слишком долго находятся здесь? Беллатрикс оглядывается. Что если за пределами библиотеки прошло уже очень много времени? Что если они выйдут и не найдут никого из тех, кого хотелось бы найти? Что если они остались только вдвоем? Это какие-то ненастоящие мысли, и Беллатрикс трясет головой, пытаясь избавиться от них. А Гермиона говорит печально: – Нам все равно придется как-то выйти. Мы не можем остаться тут навсегда. Она вроде как улыбается, но это очень кривая улыбка. Беллатрикс задумчиво разглядывает ее, размышляя, почему они не могут остаться. Ах да… вся эта чушь с едой и водой… – Что ты станешь делать, когда мы выберемся отсюда? – спрашивает Беллатрикс: все еще очень спокойно, очень… равнодушно, наверное. Сейчас она почему-то уверена, что вдвоем они с дементорами справятся, пусть даже никто до этого не справлялся. А вот они!.. Это нелепо. Смешно. Местами досадно и раздражающе. Беллатрикс не очень хорошо понимает, что происходит – с ней и вообще. Еще недавно все было правильно и четко, должен был прийти Хозяин и расставить все по своим местам. Если же он придет сейчас… Беллатрикс не уверена, что все еще хочет этого. И никаких угрызений совести. Что-то щелкнуло внутри нее, словно накрыло волной неизвестного заклинания, и теперь на душе совсем иные устремления, которые пока так сложно поймать и понять. Одно она знает: с этой Гермионой им еще предстоит многое обсудить. Она не предлагает ей руку, когда подходит к стене. Не видит вместо нее кого-то из прошлой жизни. Не чувствует всепоглощающей влюбленности или сбивающей с ног страсти. Но та связь, что пришла из глубины времен, ощущается прочной нитью, которую, наверное, можно перерезать однажды. И все равно… они не смогли сделать это за столько жизней!.. Так почему сумеют в этой? – Надо просто прыгнуть – и все, – говорит Гермиона, пока Беллатрикс рассматривает ее, привыкает к ней, к ее запаху и голосу. – Там разберемся. А если нет? Беллатрикс умирать не готова. Никогда не была готова, а теперь – и вовсе. Теперь она новая, другая. Ей хочется изучить себя – всю, изнутри и снаружи. А смерть… О, нет, это совершенно некстати. – Конечно, – отвечает она немного погодя, когда другого решения на ум не приходит. – Конечно, разберемся. И разворачивается так, что кончик мизинца вскользь касается Гермионы. За стеной, когда они проваливаются сквозь нее, никого нет. Ни дементоров, ни кого-либо еще. Только тишина и чей-то далекий протяжный свист. Они не говорят друг другу больше ни слова. Гермиона тут же бросается бежать, Беллатрикс, уняв прыгающее сердце, тоже бежит – в другую сторону. И не останавливается, пока не оказывается за пределами Хогвартса. Только там, почуяв под ногами сырую землю, она замедляет бег, а потом и вовсе переходит на шаг, пока не замирает. Проклятье. Самое натуральное проклятье. Беллатрикс стоит, расправив плечи, и дышит глубоко и медленно. Заставляет себя. Уговаривает себя. Обещает себе. Ничего не получается. Остается смириться. Дементоров Беллатрикс замечает только на пороге Хогвартса: воронье кружит в небе, медленно и печально. – Увидимся, – кидает она им, закрывая дверь на засов. Останавливается. Прислушивается. Шепчет: – Я тебя чую. И улыбается той, что не выходит из-за угла.

КОНЕЦ