Грязная кровь

Гермиона не очень хорошо понимает, что с ней происходит. Она по-прежнему осознает: напротив – жестокая убийца, которая и глазом не моргнет, ломая ей шею. И все-таки откуда-то находятся силы и смелость противостоять ей. Запрещать ей себя трогать, запрещать говорить подлые, гадкие вещи. Запрещать ей быть собой. Откуда взялась эта магия? Пришла оттуда, из тьмы веков? Гермионе нравится ощущать себя такой храброй, но она не может не думать о последствиях. И поэтому она думает о них – и продолжает бросать в лицо Беллатрикс откровения, которыми раньше не поделилась бы даже с самой собой. Что может сделать с ней оскорбленная ведьма? Ведьма, которая потрошит людей просто за неосторожный взгляд? Много чего. И все же не делает. А потом оказывается непозволительно близко и дышит на ухо жаром прошлого: – Что еще ты видела, маленькая грязнокровка? Ты видела, как мы лежали на траве? Ты чувствовала, как я касалась тебя? Тебе нравилось то, что я делала? Ведьмина рука ложится на бедро, пальцы чуть сжимаются. Гермиона застывает: это последнее, чего она ждала. Все, что угодно, но это… Прошлое выныривает из прошлого, как бы это ни звучало. Наваливается томным шепотом, прерывистым дыханием, бесцеремонным касанием. Пахнет одновременно неприятно и возбуждающе. Гермиона закрывает глаза, когда губы Беллатрикс касаются ее ключицы: сухой, треснувший поцелуй. Они были там, да. Много раз, очень много. Во всех жизнях, так или иначе. Женщины, мужчины – они сплетались в любовной горячке, сошедшиеся на время, отведенное им всеми богами разом. Гермиона помнит, как грубо раскидывал ее ноги темноволосый мужчина с узким и малоприятным лицом. Ощущает – здесь и сейчас, – как требовательно накрывали ее чужие губы. Не может поверить, что это она входила в замершую под ней женщину с синяками на груди и клеймила ее плечо кровавым укусом, а после – слизывала кровь быстрыми движениями языка перед тем, как спуститься ниже пупка и укусить уже там, наслаждаясь звериным криком. У них никогда не было любви – кроме той, самой первой жизни, первой встречи. А после, будто наказанные высшими силами за то, что посмели расстаться, они встречались уже только как враги – и соединялись лишь на краткие мгновения огненной похоти, причинявшей больше боли, чем удовольствия. Рука Беллатрикс оказывается между ног Гермионы резким, быстрым движением. Гермиона зажимает ее бедрами так сильно, как только может, и вызывает к жизни хриплый смех. – Кто здесь засмущался? – воркует Беллатрикс, продолжая дыханием выжигать письмена на девичьей коже. – Неужели прошлая память не возбуждает тебя? Меня – да… Гермиона приоткрывает губы, чтобы с гневом выплюнуть «Нет!», но вместо этого впускает в рот чужой язык: проворный и мокрый. Это неприятный поцелуй, на грани омерзения, однако избавиться от него не удается столь долго, что он становится чем-то… желанным? Ох, нет! Гермиона упирается ладонями в плечи Беллатрикс и отталкивает ее от себя в момент, когда яркое понимание вспышкой пронзает пространство – и саму Гермиону заодно. Это сродни удару молнии, только почти не болезненному. Их притяжение – дичайшая редкость. Они не родственные души, не кармические любовники, они… Никто друг другу. И каким-то невероятным, немыслимым образом именно соединение чистой и грязной крови сплело воедино их судьбы. Не открывая глаза, Гермиона чует, как волнуются дементоры за пределами библиотеки. О, они тоже все знают – ведают, ибо им ведомы все жизни в этом мире и сотнях других. Множество подручных Смерти, пишущие свои летописи времен. Древняя магия: вот что позволило Беллатрикс добраться до Хогвартса – и пробраться в него практически незамеченной. Вот что подтолкнуло Гермиону выбрать для эссе именно эту ведьму. Магия, что дремала непотревоженной великое множество веков и тысячелетий, зародившись еще на заре цивилизаций, встретив первые невинные рассветы магглов и волшебников. А теперь она истаивает дымом возле двух душ, которым суждено встречаться в каждом воплощении, не имея на то особенного права и надобности. – Это нелепо и глупо, – неожиданно четко произносит Гермиона, и пальцы Беллатрикс, почти пробравшиеся в нее, замирают на входе, тревожа его своим почти-прикосновением. Но Гермиона будто не чувствует, все мысли ее и ощущения заняты другим. – Что ты несешь? – шипит Беллатрикс ей на ухо. А Гермиона улыбается и позволяет щеке ведьмы тоже зацепить эту улыбку. – Магия, связавшая нас. Она нелепая и глупая. И оттого, наверное, такая сильная. Все нелепости сильны в своей невозможности. Но должен найтись способ разрушить их. Всегда. Гермиона, наконец, отталкивает Беллатрикс, и та, не ожидавшая отпора, валится на пол, тут же принимаясь хохотать. А потом, резко перестав, скучающе говорит, встряхнув волосами: – Я не хочу быть у тебя первой. Не хочу, чтобы ты меня запомнила. И это тоже так странно – если не хочет, зачем же только что пыталась? – что Гермиона вдруг хихикает в ответ и, отчего-то испугавшись собственного голоса, поспешно зажимает рот ладонью. Беллатрикс кидает на нее быстрый взгляд, а потом вкрадчиво произносит: – И тебе бы не стоило хотеть запомнить меня, грязнокровка. Голос ее чудится шипением змеи, а Гермиона, давно привыкнув к оскорблениям, только пожимает плечами. – Я и не собиралась, – отнимает она ладонь от лица. – Ты не тот человек, который… Она осекается. Она уже помнит Беллатрикс. Так, как не хотела бы. Во многих ипостасях, во многих позах. И вряд ли однажды сможет вычеркнуть из памяти. Знает она, что и Беллатрикс помнит ее. В первое мгновение накатывает смущение, которое исчезает почти сразу же. Гермиона прислушивается, хочет отыскать где-то в глубине привычную себя, но не получается. Словно все те жизни разом заполнили ее, оставили свои следы, влились в кровь, смешались и растворились, напитав Гермиону чувствами и эмоциями, доселе ей несвойственными. – Забавно, – тянет Беллатрикс задумчиво и склоняет голову к плечу, не отрывая взгляда от сжавшейся Гермионы. – Я точно знаю, что грязная кровь у тебя. А ты теперь веришь, что у меня. Такая причудливая история… Она оскаливает зубы, будто ей смешно от собственных слов, но Гермиона видит, как напряжены ее глаза. Беллатрикс ждет какой-нибудь реакции, нетерпение волнами исходит от нее вместе с запахом какого-то удушливого невербального заклинания. – У нас нет истории, – мрачно говорит Гермиона и верит своим словам. – И мы не родственные души. Но в момент, когда та наша ненависть закрутилась слишком сильно, что-то треснуло, чтобы сейчас сломаться окончательно. Она знает, что такое родственные души. И не чувствует ни малейшей симпатии или привязанности к Беллатрикс – настоящей. Только ту, из прошлого. Может ли ненависть сплотить больше, чем любовь? – И в тебе течет грязная кровь, – не удерживается она напоследок, зная, что может нарваться. – Нравится тебе или нет. Это запретное удовольствие: тыкать Беллатрикс в лицо ее самым страшным кошмаром и знать, что это правда. Гермиона не думает, что может остаться в библиотеке навсегда – привидением. Она не планирует умирать. Но ведьминские глаза страстно желают ей смерти. – О, нет-нет-нет! – восклицает Беллатрикс наигранно весело и тут же переходит на шипение: – Так не бывает, грязнокровка, так не бывает… Она убеждает Гермиону – или себя? Гермиона вскидывает подбородок. – Так бывает, – возражает она громко. – Так случилось. Прими это как факт. Ты ничем не отличаешься от меня. Зачем она упорствует? Беллатрикс безумна, все это знают. А в следующее мгновение Гермиона получает по губам, которые тут же трескаются и заливают рот кровью. Она кашляет, неудачно вдохнув, и не успевает прикрыться от следующего удара. Беллатрикс раз за разом поднимает руку и бьет воздух возле лица Гермионы – всего лишь воздух, но удары ощущаются так, будто они настоящие. – Так! Не! Бывает! – кричит она, и каждый взмах ее руки оставляет глубокую царапину на щеках Гермионы. А после Беллатрикс поспешно ведет пальцами по этим царапинам, и они затягиваются, оставляя лишь потеки густой крови. Гермиона ошеломлена, она не понимает, что произошло только что. Разве Беллатрикс Блэк когда-то владела невербальными заклятиями? Гермиона силится вспомнить и отчего-то не может. Она ведь знала, знала! Будто сейчас это самое важное на свете. Сердце колотится где-то в горле, дышать трудно, воздух становится осязаемым. – Я – чистокровная! – Беллатрикс падает на колени рядом с часто моргающей Гермионой, вжавшейся в стену, и хватает ее за плечи, чтобы начать трясти. – Ты слышишь меня, девчонка?! Я – чистокровная! Она очень уверена в своих словах – и все же некая тонкая нить сомнений вьется вокруг нее незримым следом. Гермиона какое-то время следит за ней заворожено, а потом вдруг поднимает руку. – Вот же она, погляди, – говорит она уверенно и вытягивает пальцем, будто палочкой, тонкие извивающиеся нити кровавого цвета. Словно жилы, они яростно цепляются за кожу, пытаются забраться внутрь снова, и, судя по тому, как сильно Беллатрикс внезапно принимается кусать губы, все это доставляет ей боль – и сильную. Но она молчит и только вздыхает, когда очередная нить покидает ее тело. Гермиона не умеет такого. И все же... Она устает быстро. У нее дрожит рука, а неподвластная доселе магия кажется неподъемным грузом. Но нитей, сплетенных из тьмы, страха и гнева, замешанных на грязной крови, не становится меньше: она видит этот клубок змей, роящихся под кожей. И бросает их на пол, прямо под ноги, откуда они расползаются, шипя, словно настоящие. Воздух вокруг густеет от заклинаний. В какой-то момент Беллатрикс вдруг валится на пол, словно мертвая, и Гермиона опускается подле нее, тяжело дыша. Все кончилось? Ей хотелось бы верить, продираясь сквозь туман темного колдовства. Но нет. Все только начинается.