Глубоко в тебе

— Я тебя ненавижу. Это первое, что сказал Чуя Накахара, пролежав после проваленной миссии три недели в коме. Едва открыв глаза, он увидел Дазая, спокойно сидящего напротив своей койки. Тот чистил красное яблоко идеальной круглой формы, напевал себе под нос детскую страшилку и время от времени поглядывал на наручные часы. — Мог бы сдохнуть и позволить мне выиграть пари, — сказал он тогда разочарованно. У ненависти есть несколько оттенков. Первый — когда тебя просто раздражает человек. Пусть он тебе и ничего не сделал, но вот просто смотришь на него — и кулаки чешутся. Второй оттенок — когда человек вроде нормальный, а вроде и нет. Тебя цепляет его манера речи, образ, неуместные шутки. Все. Третий оттенок — вы не сходитесь взглядами. И настолько, что каждый раз начинается неистовый спор. Но самая чистая ненависть — это когда твой напарник бессердечный, холодный кусок дерьма. Настолько холодный, что Накахаре порой кажется, что его способность не рассеивать чужую силу, нет, его способность — замораживать взглядом. Чуя сам покрылся ледяной корочкой, когда Осаму, криво улыбаясь, направил дуло пистолета в голову плачущему ребенку. «Бум», — произнес он, даже не шелохнувшись, когда кровь из простреленной головы брызнула на белоснежную повязку на его глазу. Чуя стоял напротив, наблюдал и ничего не мог сделать. Хотя, может, и мог, но знал, чем чреваты последствия. В прошлый раз Дазай заставил его отрубить пальцы пятнадцатилетнему подростку и отправить их получателю в розовом конверте. И тут Накахара ему уступил. Приказы, отданные лицом вышестоящим, никогда не обсуждались и тем более не оспаривались. Если бы Дазай приказал ему натянуть мальцу задницу на голову, он бы натянул. Эгоистично? Возможно. Может, Чуя Накахара местами и проявлял жалость, но чувство самосохранения и логика всегда работали бесперебойно. Иногда Чуя успокаивал себя тем, что этот ручной пес Мори привык убивать. Огай заставлял его марать руки еще с четырнадцати лет. А может, это началось еще раньше, кто знает. Возможно, Осаму Дазай еще в утробе матери обмотался пуповиной и лишился рассудка. Только вот родился не умственно отсталый ребенок, а ублюдок с напрочь атрофированными эмоциями. Будь у Дазая брат-близнец, Чуя уверен, тот никогда не увидел бы белый свет. Этот сученыш сожрал бы его с потрохами еще до рождения. Все в мафии приняли его сложный характер и безмерную жестокость. Однако Чуя почему-то привыкнуть не мог. Дети вызывали у него особенно сильную жалость. Когда он плошал, Дазай никогда его не отчитывал, никогда не повышал голос, редко высказывал недовольство. Нет. Он был палачом со стажем. Когда Накахара в очередной раз отказался убивать, Дазай демонстративно вытащил складной нож и, сев на корточки перед жертвой, начал медленно просовывать острие ножа под ноготь жертвы. Крик был настолько громкий, отчаянный и душераздирающий, что Чуя, будучи не в состоянии это выносить, закрыл уши ладонями, пытаясь заглушить крики, пробирающие до мурашек. — Убери руки, Чуя. Я хочу, чтобы ты слышал, — произнес он с равнодушной ухмылкой. Чуя взглянул на Дазая с отвращением и нескрываемой ненавистью. Дазаевские глаза всегда ассоциировались у него с цветом засохшей крови. И их кровавый оттенок не придавал ему обаяния, отнюдь. В них всегда плескалась пустота и холод. Они были бездушные и отвратительные. Смотришь на них, и невольно табун мурашек бежит по телу. Часто говорят — душа человека сокрыта в его глазах. Так где же заплутала его душа? — Это приказ, — повторил он тише. И Накахаре ничего не оставалось, кроме как в очередной раз подчиниться. Нехотя, скрипя зубами, сделать то, что от него требуют. Спустя минуту крики возобновились, когда он повторил пытку с остальными пальцами. Чуя был уверен, что эти душераздирающие крики будут преследовать его еще очень долго. Порой ему казалось, что Осаму Дазай не человек. Тому было мало вырванных ногтей. Он приставил нож к глазу юноши, который был едва ли не на грани потери сознания от болевого шока. И Чуя больше не смог смиренно выносить издевательств напарника. За долю секунды он оказался за спиной жертвы и одним коротким движением свернул ему шею. От громкого хруста его передернуло, словно кто-то сверху обрушил на него ведро ледяной воды. Осаму лишь слегка наклонил голову вбок, а на его бледном лице расцвела довольная улыбка. — Вот видишь. Не так уж и сложно! — воскликнул он, эмоционально всплеснув окровавленными руками. Члены мафии, сопровождавшие их, стояли с низко опущенными головами. Четверо взрослых мужчин боялись поднять головы и выдать свои эмоции: жалость, слезы, страх. Если бы Чую попросили описать смерть, он, не задумываясь ни секунды, описал бы Дазая. Он никогда не думал о смерти как о старушке с косой. Почему с косой? И почему многие представляют ее в образе дряхлой старухи? Она должна приходить в образе тех, кого мы ненавидим больше всего. Или же наоборот? Если наоборот, думал Накахара, кто бы это мог быть? Может, Кое? Она была единственным светлым образом в его голове. Бесполезно об этом думать сейчас. Надо всего лишь умереть, чтобы удовлетворить свое любопытство и извечно терзающий вопрос: Смерть — это тьма или свет? Кто будет его палачом? Дазай или Кое? Когда-нибудь он обязательно это выяснит.

***

Чуе даже сквозь сон мерещилось, что на него кто-то смотрит. Пристально, изучающе. Этот взгляд проникал сквозь поры на коже, оставлял неприятный осадок и желание закрыться от постороннего взора. Он с трудом приоткрыл сонные усталые глаза и увидел его. Дазай сидел на красном складном стуле напротив кровати, совсем как в прошлый раз. Нога закинута на ногу, руки в черных кожаных перчатках сложены на груди, на плечи небрежно накинут плащ. Накахара не произнес ни слова, лишь принялся нагло пялиться в ответ. Пытался разглядеть в карих глазах эмоции. Хоть что-нибудь. Но попытка оказалась провальной. Как и множество других до этого. На него смотрела пустота. А может, Осаму кукла, подумал Чуя, и Мори дистанционно управляет им из своего кабинета? Или же эмоции ему ампутировали при рождении? Чего нет, то и не болит. — Новое задание от босса, — голос сухой, черствый, лишенный жизненной искорки. Чуя заметил, что бинты на глазу напарника, скрытые под копной густых волос, красные. На шее появилось несколько новых синяков и царапин. Губа разбита. Странно, что он так небрежно обмотал бинты в этот раз. Торопился куда? Ведь свои увечья тот скрывал тщательно и кропотливо. — Чего сразу не разбудил? Ты что, извращенец? Любишь наблюдать за спящими людьми? — раздраженно спросил Накахара хриплым ото сна голосом. — Заткнись и собирайся. Чуя медленно закипал от ненависти к нему. Эта дыра в груди с каждым разом становилась все больше. Если бы Мори приказал ему убить Дазая, с каким удовольствием он бы это сделал. И платы не попросил бы. Собаке — собачья смерть. Когда Кое несколько лет назад подошла к нему на улице и ласково потрепала по волосам, Чуя восхищенно подумал, как она красива. Красота ее была нежная, хрупкая и невольно притягивала взгляд. Когда Кое забрала его с улицы в семью, вырвав из лап мучительной смерти, Чуя уже знал, что отдаст жизнь ради этой женщины. Он не был идиотом, отнюдь, понимал, что привлекла ее его необычная способность. Мафия никогда не брезгала набирать босоту с улиц, если их способность грозила стать огромным шилом в заднице неприятеля. Озаки хоть и подобрала его с определенной целью, никогда этого не показывала. А вскоре, сама того не заметив, воспылала нежными материнскими чувствами к взбалмошному мальчишке. Прошел целый год, прежде чем Мори решил удостоить его личным знакомством. Он помнил, как Кое вела его по темным коридорам, держа за холодную потную ладошку, и наспех наставляла. Учила тому, что говорить следует в присутствии босса, что нет. Настрого приказала поумерить свой нрав и ни в коем случае не вступать в дискуссию. «Раз я закрываю глаза на твой дурной характер, это не значит, что босс будет делать то же самое. Он опасный человек. Запомни это и не глупи», — говорила она, пытаясь спрятать тревогу в своем голосе. Наконец, воочию узрев лицо босса Портовой Мафии, Чуя едва сдержал разочарованный вздох. Образ Мори в его голове был куда брутальнее. Мори из фантазии был темнокожим и широким. С длинными дредами и носом в картошку. Выдуманный Мори всегда носил солнцезащитные очки, чтобы никто не мог узреть его истинные эмоции. Он курил дорогущие сигары, носил золотые перстни на каждом пальце, а под столом держал крутые револьверы. Но стоило ему увидеть худощавого мужчину за широким дубовым столом, весь выдуманный образ разбился вдребезги. Первое впечатление, однако, оказалось обманчиво. «Мори из головы» был прямой, как рельса, и в лицо говорил все, о чем думал: «Эй ты, кусок дерьма, миссия провалена по твоей тупости. Наказанием будет — смерть». Или: «Эй, Карлос, ты парень надежный, как швейцарские часы. Будешь сигару?» Этот Мори никого не хвалил, не поощрял, не высказывал недовольства. Взгляд его был глумливый, с некой хитрецой, а проницательные глаза выворачивали душу наизнанку. От его взгляда хотелось укрыться, бежать прочь и больше никогда не переступать порог этого кабинета. Чуя с трудом заставил себя оторваться от парализующего взгляда босса. И тогда Накахара, выжатый, словно лимон, уставился на угрюмого мальчишку, стоявшего по правую сторону от Огая. Мысленно возвращаясь в прошлое, Чуя подумал, что Дазай и тогда был таким. Безэмоциональным, равнодушным, ходячим трупом, марионеткой. В глазах Чуи, в отличие от Осаму, всегда плескался озорной огонек. Его активностью и жаждой к жизни можно было поднимать мертвецов из могил. Энергия в нем всегда била фонтаном, и нередко Кое приходилось читать ему нотации в своей ворчливой манере. С того дня Чуя больше не видел Дазая. Но спустя еще год Мори внезапно поставил их в пару. Произошло это из-за инцидента в столовой, когда Накахара едва не погиб, поддавшись своей способности, которую на тот момент едва умел контролировать. Началось с того, что некий Джейк Уолтер, прежде считавшийся самым молодым и талантливым эспером, принялся задирать новичка. Однако Чуя, не желая подставлять Озаки, смиренно принимал летящие в его адрес издевательства и шутки. В один прекрасный день, Уолтер, привыкший к своей безнаказанности, пересек черту. «Твою мамашу в подворотне драл бездомный, и от союза вшивного и шлюхи родился ты», — сказал он, громко хохоча и распаляясь еще сильнее, чувствуя поддержку остальных товарищей. Чуя Накахара, прежде проявлявший чудеса сдержанности, внезапно вспыхнул алым. Дремлющая, словно хищник в железной клетке способность, почувствовав гнев хозяина, вырвалась наружу, истребляя и уничтожая все на своем пути. Конечности присутствующих выворачивало в неестественных позах. Ломались позвоночники, руки и ноги, глаза выходили из орбит и вытекали наружу. Смеяться мигом расхотелось всем. Они, точно позабыв о собственных способностях, в ужасе бросились врассыпную. Осаму Дазай, подперев голову рукой, уныло наблюдал за ним. Время от времени его взгляд падал на разбитую тарелку и перевернутую лазанью, испробовать которую ему так и не удалось. Красное пламя касалось каждого смертельным поцелуем. Нарастала паника. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь. Джейк Уолтер, истинный виновник накахаровской расправы, дрожа от страха, сидел под обеденным столом, обеими руками схватившись за голову. Чуя, может, поначалу искал именно Уолтера, но спустя какое-то время целиком отдался во власть своей силы, полностью растеряв рассудок. Двери столовой распахнулись. Забежали взрослые, опытные эсперы. Двое полегли сразу. Один с кухонным ножом в груди, второму в голову прилетела крупная щепка, отколовшаяся от деревянной колонны. Оружие сворачивалось в их руках, словно веревка. Кто-то не мог встать на ноги и беспомощно парил в воздухе. Громкий истошный крик заполнил столовую. Накахара, сидящий на потолке, точно в него вселился сам дьявол, внезапно рухнул на пол и опасно прогнулся в спине. Тело его покрылось необычными символами, которые выжигали на нем кожу заживо. Его глаза трудно было назвать глазами человека. Они горели адским пламенем, словно Накахара явился из самой преисподней, чтобы преподать Уолтеру урок, который тот запомнит до конца своих дней. — Довольно, — апатично прошептал Дазай, неожиданным образом оказавшийся позади него. Холодная, словно высеченная из льда ладонь, опустилась на его плечо. — Занимательно. Но не научишься это контролировать — умрешь. Чуя всегда считал способность Дазая необычной. Странной. Худшей из всех существующих на земле. Под стать его характеру. Они ругались так часто, что спустя какое-то время у Озаки закончились все ухищренные методы наказания. А спустя еще месяц их безраздумно гнали в столовую к старику Хияши на совместное мытье грязной посуды. Однако и тут они умудрялись напороться на очередной конфликт. Моющее средство слишком часто скользило в дазаевских руках и, конечно, совершенно случайно било струей Накахаре в глаза. Чуя Накахара, эдакая неуклюжая босота, ненароком задевал гору вымытой Дазаем посуды и ронял ее на белый кафель. О своей способности в такие моменты он напрочь забывал. Терпения Хияши хватило ровно на одну неделю. На первый же день второй недели он выставил бесят за дверь, предварительно огрев обоих старой пыльной метлой и пригрозив отныне не появляться на пороге его кухни. Дрались они еще чаще, чем ругались. Из-за бесполезности своей способности в присутствии Дазая Накахара намеренно делал упор на физическую подготовку. И Осаму нехило огребал. Однако, зная наперед, что неминуемо получит кулаком в нос, он продолжал подтрунивать и глумиться над напарником. Несмотря на взаимную неприязнь, на поле боя они друг друга никогда не подводили. После кровавого месива в столовой Чуя зарекся навеки запереть монстра внутри себя, но не учел одной маленькой, но важной детали — гнева. Он всегда брал над ним верх. Гнев — верный и коварный союзник его способности. На поле боя именно он распалял его, заставлял снова и снова марать руки кровью врага. Чуя был уверен, что рано или поздно это проклятие заберет в могилу и его. Но в очередной раз, поддавшись смутной печали, он видел размытым взглядом бледное бесстрастное лицо, нависшее над ним. «Эй, коротышка, — говорил Осаму, щелкая пальцами перед его носом, — если ты думаешь, что я снова потащу тебя на себе, то глубоко заблуждаешься». Накахара после его слов чувствовал себя гораздо лучше. «Он снова сделал это. Снова спас меня. Зачем? — думал он, проваливаясь в беспамятство. — А ведь мог просто сказать боссу — я не успел». Когда они были детьми, Чуя всегда велся на провокации напарника, а словесная перепалка, как правило, заканчивалась мордобоем. Когда Дазай намеренно доводил его до белого каления, тот избивал его так сильно, что Осаму неделю передвигался при помощи костылей. Когда они были детьми, Дазай хотя бы смеялся. Чуя никогда не подумал бы, что, повзрослев, будет скучать по временам, когда Осаму вел себя так беззаботно. Вот оно, раннее воскресное утро. Чуя просыпается далеко за полдень, широко зевает, сонно потягивается, прогоняя остатки сна, и довольный плетется в ванную комнату. Смотрит на свое отражение, а спустя секунду по всей квартире разносится громкая нецензурная брань. Скучающий на кухне Дазай становится чуть веселее. Маркер, которым он изрисовал лицо напарника, летит в мусорный бак. Чуя избивает его снова. Со временем разница в их росте становится слишком очевидной. Для Дазая это новая порция шуток и очередной повод поглумиться. Все любимые книги Накахары Осаму намеренно перекладывает на верхнюю полку. Чуя, скрипя зубами и трижды пожелав ему скорой смерти, использует способность, чтобы достать их. Дурацкий смех за спиной сразу замолкает, когда толстая книга летит Дазаю в лицо.

***

Июльская жара. Не вздохнуть. Воздух теплый, спертый и пыльный. Листья на деревьях чахлые и вялые. От жары закипает кровь в венах. В таком пекле хочется ходить нагишом и плескаться в городских фонтанах, отбросив всякий стыд. Чуя нервно топтался перед зданием мафии и взвинченно поглядывал по сторонам. По его вине они вчера провалили важное задание, и предстоящий выговор от босса не давал сомкнуть глаз всю ночь. Слухи о Мори ходили всякие. Жуткие, страшные, пугающие. Кто-то говорил, что Мори Огай подписал контракт с самим дьяволом, а маленькая Элис и есть тот дьявол, скрывающийся под личиной милого ребенка. Поглощенный мрачными думами, Чуя не сразу заметил напарника. Тот остановился рядом, оглядел его с ног до головы и присвистнул. — Ты когда-нибудь расстаешься с этим цилиндром? Жара ведь. — Заглохни, — буркнул Накахара, чувствуя раздражение от одного его присутствия. — Если ты шляпу от цилиндра отличить не можешь, то у меня для тебя плохие новости. Дазай тихо засмеялся, глядя туда же, куда и Чуя. На огромные панорамные окна, выходящие на кабинет босса. — Ну-ну, не кипятись. А вообще, здорово, а? Мы наконец разобрались, в чем ты лучше меня, — произнес Осаму, задумчиво приложив палец к губам. На днях некий Тошимура Ямада, ведущий скучнейшего телешоу «Твой дом», сказал, что если закрыть глаза и мысленно посчитать до десяти, то вся негативная аура испарится. «Только без халтуры, господа. Думаем только о цифрах». Вспомнив совет Тошимуры Ямады, Чуя подумал, что досчитать до десяти — это единственное, что он может сделать в данном случае. Досчитав до пятидесяти, он понял, что усатый Тошимура тот еще брехун и балабол. Однако спустя две продолжительные минуты Дазай сам избавил его от своей компании. Наигранная веселость и беспечность сошли с его лица. — Пошли, — буркнул он сухим голосом и первым двинул вперед. В кабинет Мори они зашли одновременно. Весь путь никто из них не проронил ни слова. Дазай был молчалив и, казалось, целиком ушел в себя. Странно было видеть его таким. Без издевательской ухмылки и тупых шуток, которые всегда приходились не к месту. Чуя ненавидел в нем все, но все ненавистное давно стало его привычкой и неотъемлемой частью жизни. А своим молчанием Дазай нарушал многолетний распорядок, который сотворил своими же руками. Его молчание могло значить только одно — все очень и очень паршиво. Они крупно облажались. Мори не сразу обратил на них внимание. А может, просто-напросто не услышал, как открылась входная дверь из-за громких криков Элизы. Недовольная размерами новой куклы, она капризно швыряла в него все, что попадалось ей под руку. — Я хотела куклу моего роста! — обиженно крикнула она. — Но она твоего роста, Элли, — жалобно протянул Огай. — Нет! Смотри внимательно! — произнесла она презрительно и, смешно вздернув носик, удалилась в соседнюю комнату, намеренно громко хлопнув дверью. Мори тяжело вздохнул и перевел взгляд на подчиненных. Оба поежились и внутренне содрогнулись, но виду не подали. Мори Огая трудно было назвать устрашающим человеком. Особенно взглянув на него сейчас. Выглядел он потрепанным и уставшим. Под глазами залегли глубокие тени, а недельная щетина старила его лет на десять. Будь он простым прохожим, его непременно приняли бы за врача либо за офисного клерка. Чуя и Осаму напряженно глядели на него, ожидая, когда Огай подаст голос либо позволит говорить им. Накахара беспокойно теребил край своей футболки и искоса поглядывал на настенные часы. Казалось, с тех пор, как они вошли сюда, время остановилось. «Не работают», — пронеслось у него в голове. — Итак… — тихо произнес Мори. Чуя нервно прикусил губу. События вчерашнего дня раз за разом проносились перед глазами. Он совершил грубую ошибку. Ошибку новичка. Первым бросился на врага, выдав местонахождение всей команды. Тогда и у Дазая иного выхода не оставалось, кроме как выйти из укрытия, чтобы прикрыть напарника и ликвидировать преследуемую цель. — Во всем случившемся виноват только я! — неожиданно громко произнес он, сжав руки в кулаки. Стоящий напротив Дазай крупно вздрогнул и низко опустил голову, пряча глаза под копной волос. Огай удивленно посмотрел на раскрасневшегося от волнения Накахару, а затем засмеялся. — Кое нисколько не шутила, когда говорила о твоем несдержанном характере, — он обогнул стол, вытянул большое кресло темно-бордового цвета и с удобством расположился в нем, сцепив пальцы в замок. Несколько секунд они неотрывно глядели друг на друга. Чуя — взглядом, исполненным надежды и детского упрямства, и Огай — взглядом человека, чьи мысли никому и никогда не были подвластны. Глаза у него были жуткие и странные. То ли карие, то ли красные. Либо тень так удачно падала на босса Портовой мафии, придавая ему еще большей загадочности. Он больше не казался врачом или офисным работником, смертью от него разило за версту. — Скажи мне вот что… разве не Осаму должен был контролировать ситуацию? Или я ошибаюсь? — Я выскочил раньше времени! Это я проигнорировал приказ! — Твое заступничество за напарника очень похвально, малыш Чуя, — Мори, едва сев, вновь поднялся. Он подошел к мини-бару и, поразмыслив немного, схватил бутылку красного вина и бокал. — Но тут оно неуместно. Ты ведь не в детском садике и не в школе, верно? Здесь каждый должен нести ответственность за свои поступки. Накахара собирался было ответить, но перебил его Дазай. — Я беру всю ответственность на себя, — произнес он тихо. — Мне не нужны твои подачки! — вспылил Чуя, горя желанием схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть. — Заткни пасть и выметайся. Смотрю, Озаки так тебя ничему и не научила. Чуя сжал кулак и резко развернулся, собираясь разукрасить его самодовольное лицо парой-тройкой синяков и сбить всю спесь. Однако рука замерла на полпути. Осаму неотрывно смотрел на босса и мелко дрожал. И в его глазах Накахара впервые увидел неподдельный страх.

***

Свое двадцатитрехлетие Чуя праздновал в любимом баре. В нем было все, чего требовала душа после очередного тяжелого задания. Дорогое вино, красивые девушки, приглушенный свет и громкая музыка. Дазай, к счастью, избавил его от своей компании и удалился сразу же, как отчитался перед боссом. Последние несколько лет отношения между ними стали напряженные. С того инцидента в кабинете Мори Осаму превратился в конченого отморозка. Если раньше он хоть немного колебался при убийстве, то сейчас это делал с садистским удовольствием. Чуя и сам убивал, но ничего при этом не испытывал. Просто работа. Он делал то, что от него требовалось. Годы, проведенные в мафии, наложили след и на его характер. От прежнего оптимизма не осталось и следа. Жизнь в мафии закаляет. Делает грубее, злее, сильнее… бесчувственнее. В голубых глазах, несмотря на тяжелую жизнь на улице, прежде плескался оптимизм и жизнерадостность, теперь они излучали раздражение, апатию и гнев. С Дазаем они давно жили порознь. Как только он научился контролировать свою способность, Осаму от него съехал. С тех пор их встречи ограничивались лишь холодным приветствием и совместными заданиями. Чуя налил себе очередную порцию виски и выпил все залпом. — Будь оно проклято! — ядовито прошипел он, сжимая в руке стакан. Несколько лет прошло с того дня, как они провалили задание, а то выражение лица Дазая постоянно стояло у него перед глазами. Вырвав у бармена из рук бутылку, Накахара жадно опустошил ее несколькими крупными глотками. Сегодня в обычно безлюдном заведении было на удивление много людей. Музыка его отчего-то раздражала. Била по нервам. Всюду витал запах алкоголя, дешевых духов и пота. Разгоряченные от танцев тела прижимались друг к другу на танцполе, кто-то целовался, кто-то за барной стойкой уныло опустошал одну бутылку спиртного за другой. Не у меня одного выдался паршивый день, подумал Чуя, глядя вокруг расплывчатым взглядом. Он схватил одну из проходящих мимо девиц под локоть и притянул к себе. Девушка засмеялась и тут же с готовностью села Накахаре на колени. Запустила тонкие пальцы в длинные рыжие пряди и прильнула к нему в горячем поцелуе. Он и разглядеть ее толком не успел. Но целовалась она как богиня. Страстно, жадно, словно хотела проглотить его или испить до дна. Он смутно помнил, что делал остаток вечера. Вот они, пьяные, страстно целуются в баре, затем садятся в машину, и девушка, хитро блеснув глазами, расстегивает ширинку его брюк, скользит вниз и вытворяет своими губами такое, что Чуя едва не путает газ с тормозом. Вот они в квартире Накахары, страстно, торопливо сдирают друг с друга одежду и падают на огромную кровать. А дальше пустота. Он не помнил, что делал с ней. Словно кто-то вырезал конкретные фрагменты из его памяти. Проснувшись ранним утром со стояком и адской головной болью, он зарекся больше никогда не пить. Из-за сильного похмелья, постанывая от боли, в постели пришлось проваляться до обеда. Две попытки подняться не увенчались успехом. Голова начинала кружиться, и резкая боль валила его обратно. Он поморщился, схватившись за пах. Болели даже яйца. — Долбаная нимфоманка, — фыркнул он, переворачиваясь на спину. На прикроватной тумбе лежала записка с номером телефона и небрежной надписью: «позвони мне». Чуя охнул и, снова перевернувшись на живот, точно гусеница, пополз на другую сторону кровати. Еще не мятую и прохладную. Легкая вибрация где-то под животом все же вынудила его разлепить глаза. Он пошарил рукой по постели и, нащупав телефон, грязно выругался. На экране высветилось несколько пропущенных от Дазая. Чуя приподнялся на локте и, держась одной рукой за голову, набрал ответный вызов. Тишина в комнате нарушалась тихими гудками в динамике телефона и лаем собаки этажом выше. Спустя несколько гудков он наконец услышал безжизненное «да?». — Что «да», кретин?! Ты мне звонил! Где-то на заднем фоне послышалось тихое поскребывание цепей, звуки капающей воды, точно он находился где-то в канализации, и чей-то знакомый смех. Но чей именно, Чуя так и не вспомнил. — У нас задание от босса. Проверь сообщение, — коротко ответил Дазай и сбросил вызов. — Мудак. Чуя отбросил телефон в сторону, планируя проспать еще как минимум час, но громко лающий пес так и не позволил сомкнуть глаз. А может, все дело было в том, что он никогда не умел сказать этому выскочке — нет. Поднялся он с третьей попытки и, шатаясь, поплелся в ванную. После холодного душа и горячего кофе чувствовать он стал себя гораздо лучше.

***

Чуя всерьез намеревался завести блокнот, в котором стал бы вести учет всех дурных привычек Дазая. Одна из них: срочно вызвать напарника на задание. Опоздать самому на два часа. Накахара, теряя терпение, расхаживал вперед-назад и жевал фильтр сигареты. За два часа, проведенных в ожидании, он раз сорок прочитал каждое объявление на стене — «Пропала собака» гласило одно из них. Далее короткое описание и просьба вернуть за немалое вознаграждение. С фотографии на него глядел старый одноглазый хаски. Видок у него был такой, точно он намеренно сбежал из дома. Будь я собакой в семье с пятью детьми, то и сам дал бы деру, подумал Чуя. За два часа к нему несколько раз подходили школьницы и застенчиво просили номер. Одного ледяного взгляда хватило, чтобы вся толпа ретировалась уже через секунду. Малолеток Чуя не любил и предпочтение отдавал дамам постарше. Те всегда знали, что делать в постели и как ублажить мужчину. Спустя еще какое-то время к нему прицепилась пожилая женщина, браня Накахару за курение в неположенном месте. Едва поймав на себе взгляд голубых глаз, она приняла боевую позу и замахнулась огромной мешкообразной сумкой. Тут стушевался даже гроза Портовой Мафии. Коротко извинившись, он выбросил сигарету и отошел в сторону. Оставалось либо зайти в кафе и переждать, либо вовсе уйти прочь. Однако идея сидеть в шумном заведении и ловить на себе любопытные взгляды зевак ему нисколько не импонировала. Выбор пал на заброшенное здание, которое располагалось не так далеко от места встречи. Там он накурился вдоволь и изучил каждый угол вдоль и поперек. А заскучав еще сильнее, принялся ходить по потолку, раздраженно поглядывая на наручные часы. Спустя два часа Дазай все же изволил явиться. Накахара был уверен, что только на горизонте замаячит знакомая фигура, то он не раздумывая расквасит ему лицо. Но едва Чуя увидел Дазая, как весь его пыл куда-то улетучился. Вид у него был ужасный. Снова он был весь в бинтах и пластырях. Они были повсюду: на носу, на скуле, шее, пальцах. Чем занимался этот полоумный, думал Чуя, искоса разглядывая напарника. Он мягко приземлился на землю и сложил руки на груди, ожидая, пока тот перестанет озираться по сторонам и наконец подаст голос. Но Дазай молчал. — Задержался бы еще на часок, принцесса, — фыркнул он. Дазай пожал плечами, затем гаденько ухмыльнулся. — Смотри-ка, Чуя, тут кто-то тебя ищет. Накахара проследил за его взглядом. Осаму смотрел на объявление о пропавшей собаке. Они были расклеены повсюду. Вторая дурная привычка Осаму Дазая: мгновенно выводить Чую Накахару из себя. Не зря как-то Акутагава сказал, что у Осаму напрочь отсутствует чувство самосохранения. Чуе хватило двух секунд, чтобы преодолеть расстояние между ними и крепко врезать напарнику. Дазай, не устояв на ногах, упал прямо на рельсы, ощутимо приложившись о них головой. — Тварь, — тихо прошипел Чуя, выплевывая яд вместе со словами. Он подошел к нему и, схватив за галстук, снова ударил. — Скользкая, живучая тварь. Может, дело было не столько в опоздании, сколько в неприязни Накахары к Дазаю. Тот, даже ничего не делая, одним своим присутствием выводил его из себя. Чуя ненавидел его голос. Издевательский и высокомерный. Ненавидел его ухмылку и леденящий душу смех. Осаму Дазай не умел смеяться, как нормальный человек. Он смеялся только тогда, когда кто-то рядом страдал, получал увечья либо умирал. Часто у Чуи проскальзывали мысли, что его напарник уже много лет как спятил. Дазай зашелся в сильном приступе кашля, запястьем вытирая капающую из носа кровь. Даже такой удар не сбил с него спеси и высокомерия. Он поднял голову, морщась от ярких солнечных лучей, падающих в глаза, и издал тихий смешок. — Повторяешься, Чуя. Что, фантазия иссякла? — Осаму, клянусь, если ты не закроешь свою пасть… — прорычал он. — То что? Убьешь меня? — он настолько правдоподобно изобразил испуг, что уже занесенная для очередного удара рука дрогнула. — Сможешь убить меня во второй раз, Чуя Накахара? — Что ты несешь? — хриплым прокуренным голосом спросил Чуя, растерявшись на долю секунды. — Может, угомонитесь уже? Оба обернулись на знакомый голос. Позади стоял Акутагава, держа в руках тонкую синюю папку и нетерпеливо постукивая по ней пальцами. Обеспокоенный взгляд тут же метнулся на Дазая. — О! Так ты ее раздобыл? — Осаму, широко улыбаясь, вскочил с места, оттеснив замешкавшегося Накахару, и выхватил из рук Акутагавы папку. — Не сомневался, что ты справишься, Рю, — произнес он с похвалой в голосе. Рюноске смущенно опустил голову. А когда дазаевская рука ласково взъерошила его волосы, так вовсе зарделся. Чуя сердито фыркнул, глядя то на одного, то на другого. Он все думал, почудился ли ему тот жест. Не мог Дазай смотреть на кого-то ласково и тем более искренне улыбаться. Такие личности, как этот ублюдок, на ласку не способны. В их жаргоне нет места подобным словам. — Что, блять, здесь происходит? Эти двое наконец соизволили обратить на него внимание. — Ничего необычного, — Дазай победно потряс папкой в воздухе. — Тут всего лишь вся информация на нашу сегодняшнюю цель. Как раз сможешь помахать кулачками, малыш Чуя, — съязвил он. Акутагава обреченно вздохнул. Иногда, казалось, Осаму забывал, что физически уступает своему напарнику. — Слышь… — Рю, можешь идти, — его снова бесцеремонно перебили. — Я могу вам помочь, Дазай-сан, — тут же спохватился Акутагава, кинув презрительный взгляд на Накахару. — Ты свободен, Рю, — вновь повторил Дазай ледяным голосом. Тот поджал губы и, коротко кивнув, удалился прочь.

***

Пока они ехали, Дазай внимательно изучал содержимое папки. Что-то перечитывал по несколько раз, хмурился, а временами замирал и задумчиво смотрел в одну точку. Чуе суть задания он объяснил скомканно. Ну и пусть ломает голову, подумал Накахара. Стратег у нас в команде Осаму, а не я. И все же время от времени он украдкой кидал на него взгляды. За разбитую губу даже стало немного совестно. Как выяснилось позже, он задержался на допросе по приказу босса. Дазай постоянно морщился, когда машина подпрыгивала на неровной дороге. Да и выглядел он неважно. Под глазами залегли тени, словно он сна не видел уже много дней. Чуя был уверен, что и под одеждой он весь в увечьях. Однако язык не поворачивался спросить — откуда? — Осаму, — Чуя внимательно смотрел перед собой, крепко сжав пальцами руль, — Тогда… несколько лет назад, что произошло в кабинете босса после моего ухода? Дазай заметно напрягся и, нервно сглотнув, перевернул очередной лист. — Не понимаю, о чем ты, Чуя. Весь оставшийся путь они проделали молча.