Глубоко в тебе

Не то чтобы Чуя чувствовал вину за случившееся ранее, он вел машину медленно и аккуратно только потому, что сам того хотел. Или, по крайней мере, успокаивал себя этим. Осаму казался ему невероятно хрупким. Словно он был сделан из фарфора или тончайшего стекла. Надавишь чуть сильнее, и разобьется вдребезги. В такие минуты Чуя мысленно одергивал себя и придирчиво косился на напарника. Это он-то хрупкий? Однако когда он глядел на его увечья, пусть некоторые и были оставлены его рукой, сердце Накахары невольно сжималось. К человеку, с которым провел практически полжизни, волей-неволей привыкаешь. А чувство жалости приходит само, и никакими перевешивающими аргументами его не выдворить. Есть оно, и все тут. Глядя на дорогу, Чуя вдруг попытался вспомнить, когда в последний раз видел его «целым». Без царапин, ушибов, синяков или порезов. И сам же незамедлительно отвечал на собственный вопрос — никогда. С той самой минуты, когда он впервые увидел его в кабинете босса, Дазай всегда ходил покалеченный. Может, он из этих… мазохистов, как, бывало, говорил Яширо, один из эсперов среднего звена, который подчищал переулки после допросов Дазая. Как еще объяснить его вечно покалеченное лицо и тело? На передовой он сражался редко, лишь отдавал приказы с надменным видом. Возможно, в словах Яширо местами и проскальзывала логика, но Чуя отчего-то в это не верил. Осаму часто повторял, что не переносит боли и тем не менее никогда не давал ему сдачи при драках, молча принимая все тумаки. Однако Чуя руку готов был дать на отсечение, уверенный в том, что и это он делал целенаправленно, намереваясь вывести его из себя. И дело тут отнюдь не в мазохизме, нет. Скорее, в его дерьмовом характере и желании оставить за собой последнее слово. Пока они ехали, Осаму внимательно читал содержимое папки, которую ранее услужливо принес Акутагава. Иногда он тянул руку к щеке, на которую был приклеен пластырь, и неосознанно чесал ее. По радио крутили старые унылые песни, и все же Чуя не хотел его выключать. В тишине он чувствовал себя напряженно рядом с напарником. Дазай, он был уверен, тоже. Внезапно Осаму откинулся на спинку сидения и поднял папку высоко над головой. Озадаченно прикусив губу, он принялся разглядывать фотографии в файлах. Чуя со своего места их толком разглядеть не мог. Оставив это дело, он потянулся свободной рукой к бардачку и вытащил пачку сигарет и зажигалку. Раздался тихий щелчок. Чуя удовлетворенно хмыкнул, затягиваясь сигаретой. В присутствии напарника он был бы и не прочь хоть всю пачку в рот затолкать. — Никотиновый маньяк, — буркнул Дазай, заходясь в приступе кашля. Он стал махать руками, пытаясь рассеять облако дыма перед лицом. Чуя улыбнулся и показал ему средний палец. Весь салон заполнился дымом. Удивительно, как он умудрялся вести машину с таким обзором. Дазай, буркнув что-то себе под нос, почесал щеку, затем принялся вытирать запястьем покрасневшие от дыма глаза. Пластырь от очередной нервной манипуляции отвалился. Чуя не без удивления заметил небольшой след на коже от ожога. По его спине пробежался неприятный холодок. Этот след он не спутал бы ни с чем другим. Сам неоднократно тушил окурки о лица тех, кого приходилось пытать в подвалах портовой мафии. Обычно этой чести удостаивался Дазай, но раз или два в месяц тот внезапно пропадал. И Чую немало удивляло, что никто не бил тревогу. А то могло значить лишь одно — вышестоящее лицо было прекрасно осведомлено о том, где шатается этот худощавый болван. Иногда у Накахары закрадывались мысли, что Мори тайком отправляет его на секретные миссии. Потому как возвращался Дазай вялым, апатичным и отстраненным. Сидел часами в своем излюбленном кресле и неотрывно смотрел в одну точку. Может, провалил задание, думал Чуя, цепляясь за единственную догадку. Однако с того провала много лет назад Осаму никогда не плошал на заданиях. — И чего ты так пялишься? Жутко, знаешь ли, — Дазай приоткрыл окно и слегка высунулся наружу, делая жадный вздох. — Завали, — Чуя сбавил скорость на повороте и перевел на него угрюмый взгляд. — Что с лицом? — Что-что? — издевательски протянул Дазай, приложив ладонь к уху. — Мне послышалось, или в твоем голосе промелькнули нотки заботы? — Заботы? Это о тебе, что ли? — Чуя усмехнулся. — Хотя, знаешь, в кои-то веки спорить с тобой не стану. Я настолько заботливый, что даже потушу сигарету. Накахара отнял руку от руля, меж пальцев которой держал горящий окурок, и ткнул им в дазаевскую шею. Тот поначалу вздрогнул от неожиданности и болезненно поморщился, а спустя секунду расплылся в странной улыбке. — Животное, — прошептал он, касаясь обожженной кожи кончиками пальцев. Чуя ничего не ответил. Откинул верх машины и надавил на газ. Он в очередной раз задался вопросом, почему даже спустя столько лет все еще пытается что-то отыскать в этих глазах. Они мертвы.

***

Они остановились возле заброшенной церкви на окраине города. Первым из машины вышел Накахара, затягиваясь сигаретой. Дазай верно подметил, что тот и дня не мог прожить без никотина. Курил он много. Порой по две-три пачки в день. Даже Осаму, безразличный к его образу жизни, как-то сказал, что смерть стоит от него по обе стороны. Одна — его способность, вторая — никотин. Чуя на это замечание лишь пожимал плечами и небрежно отмахивался. Смерти он не боялся. И пусть она придет по его душу хоть с целым мешком его дурных привычек. Дазай вышел из машины следом, поправляя мятый подол плаща. Погода стояла прохладная, совсем осенняя, хоть и лето было на дворе. Внезапный порыв ветра унес весь бумажный мусор, валяющийся под ногами, а дорожная пыль взмыла вверх. В зубах противно захрустел песок, а по коже пробежал табун мурашек от холода. Чуя опустил руки в карманы черного пальто и вскинул взгляд на старую заброшенную церковь. Витражные стекла на конусообразных окнах были где-то побиты, а где-то и вовсе отсутствовали. На центральной части фасада была расположена маленькая колокольня, под которой висели огромные круглые часы. Стрелка на циферблате отвалилась и валялась на витражных осколках возле входных ворот. Кирпичные стены сероватого оттенка были покрыты толстым слоем пыли. В некоторых надтреснутых щелях проглядывал мох, а заднюю сторону церкви медленно и беспощадно поглощал плющ и крапива. Дазай плотнее закутался в тоненький плащ, пряча половину лица за высоким воротником. — Наша цель брат и сестра, — заговорил он, пристально оглядываясь. Накахара тут же оторвался от лицезрения церкви, внимательно вникая в каждое слово напарника. — Нам удалось собрать информацию только на девчонку. Способности сопляка мне неизвестны. Но, полагаю, что-то связанное с телепатией, — Дазай шмыгнул носом и поежился от холода. — Не упускай старшую из виду. Способность у нее неопасная, и тем не менее может стать проблемой, если пустить все на самотек. Как заметишь, что она внезапно пропала, используй способность по всему периметру. — Она, типа… может становиться невидимой? — осведомился Чуя. — Да, — Дазай кивнул. — Я вот чего не пойму, — Чуя сложил руки на груди. — Зачем он сдался боссу? Мы даже понятия не имеем, чем этот мальчишка так ценен. Он, что, умеет превращать грязь в золото? — Кто-то щедро заплатил за его поимку, — Дазай задумчиво поскреб подбородок. — Но Мори-сан не стал бы обменивать сильного эспера на деньги. Скорее всего, таланты пацана его не впечатлили, — при этих словах он раздражено фыркнул и резко оттолкнулся от машины. — В любом случае будь начеку. А теперь пошли. Дазай незаметно коснулся ноющей ранки на шее и направился к церкви, оставив задумавшегося напарника позади. От холодного ветра подол его плаща взмывал вверх. Черный тонкий шарф едва не улетел, не подхвати его Дазай в последний момент двумя пальцами. Входные ворота, с виду маленькие и легкие, не поддались с первого раза. Не поддались они и со второй, и с третьей попытки. Заржавевшие и тяжелые, они намертво прицепились к бетонной плите и едва ли не проросли в нем ржавчиной. Порядком изнурившись, Дазай все же решил сменить тактику. Едва протиснувшись между щелью в дверях, в одну из них он уперся спиной, а вторую стал толкать ногами. Открывались ворота не вперед и не назад, а расходились в сторону словно седзи. Следящий за этой картиной Накахара помогать ему вовсе не собирался. Напротив, ситуация его забавляла и смешила. — В качалку сходить не думал, силач? — бросил он, смеясь. — Не хочу лишать тебя единственного преимущества, — съехидничал Дазай. Чуя усмехнулся и опустил руки в карманы брюк. — Я, пожалуй, пока отвернусь. Время от времени мне необходимо… отвлекаться. Дазай на миг опешил. — От чего? — От твоей мудацкой рожи. Чуе почудилось, что на какое-то мгновение он поймал ярко выраженную обиду на бледном лице. Всего на мгновение. А затем вернулась привычная ухмылка, спустя еще секунду Дазай засмеялся. И если этот смех был искренним, то провалиться ему прямо сейчас в ад. — Может, тебе помощь нужна, а, Супермен? — Нет, — буркнул Дазай и вновь толкнул дверь, приложив к последнему рывку все свои силы. Двери нехотя тронулись с места. Всего на пару сантиметров, но «корни» были выдраны и толкать стало проще. Сначала поддалась правая сторона, затем — левая. Дазай победно стряхнул ржавчину и пыль с ладоней. — Браво, — уныло бросил Чуя, медленно поднимаясь по бетонным ступеням. — Если бы ты умел просить, как нормальный человек, сэкономил бы нам полчаса, увалень. Осаму, не удостоив его ответом, протиснулся между дверями и скрылся внутри церкви. Накахара зашел внутрь и поравнялся с ним. Оба молча переглянулись. Церковь изнутри была завалена битыми стеклами. Они валялись под ногами, под окнами, на подоконниках, даже из пустых киот торчали крупные переливающиеся красным и желтым осколки. Чуя тихо присвистнул. Невысокая деревянная тумба возле алтаря в прошлом служила кому-то подставкой для ног. Пыльные, покрытые паутиной свечевые лавки стояли у самого входа, с неумело и коряво выгравированными именами тех, кто сумел пробраться в обитель церкви. На пустых оконных рамах и сидениях прихожан темным облаком сидела стая ворон. При вторжении незваных гостей они синхронно взмыли вверх и вылетели наружу. Пахло вокруг плесенью и птичьим пометом. Несколько темных перьев медленно и плавно опустились на пол. Одно легло Осаму на голову, второе — на протянутую ладонь Чуи. — Что-то не так… — прошептал Дазай. — Что? — Что-то. Легкая затрещина и возмущенный вскрик отразились эхом по всей церкви. Порой Дазай становился слишком беспечен. И это «порой», как правило, происходило на заданиях, провал которых не сошел бы никому из них с рук. Вся серьезность его тут же улетучивалась, словно это был не тот хладнокровный убийца, Осаму Дазай, а малолетний подросток, по ошибке оказавшийся в неположенном месте и в неположенное время. Иногда Чуя всерьез подумывал, что у напарника проблемы с головой, либо раздвоение личности. И в такие минуты от своих мыслей становилось смешно. Называть Осаму эмоционально нестабильным или странным было равносильно тому, что стоять по горло в море и поливать себя водой из бутылки. Однако Чуя не мог не заметить, как сильно тот с годами стал подвержен резким перепадам настроения. Слишком явственным, чтобы не обратить на них внимания. Осаму мог о чем-то беспрерывно говорить в своей издевательской манере, а через минуту замолчать и измениться в лице. Мог резко засмеяться и так же резко прекратить. Когда Чуя, в очередной раз доведенный напарником, колотил его, либо грозился что-либо сломать, в его глазах появлялся лихорадочный безумный блеск. А взгляд так и кричал: «Хочу, чтобы ты сделал мне больно. Покалечь, ударь, обожги, клянусь, я не дам сдачи». «Не дождешься», — с отвращением отвечал в такие моменты Чуя, видя на его лице разочарование, быстро сменяющееся апатией и безразличием. Дазай часто улыбался и шутил. Иногда его улыбка вполне могла походить на нормальную. И покорить могла не одно женское сердце. Чуя, однако, никогда его в компании женщин не видел. И выводы напрашивались сами. Поручения им давали всякие, и в этот огромный список не всегда входили задания наподобие «убей и принеси мне его голову». Они часто выдавали себя за тех, кем на самом деле не являлись. И Осаму проявлял чудеса актерской игры. Порой даже Чуя велся на его ангельскую внешность, милую, наивную улыбку и звонкий смех. Он мог очаровать любого. Но никто и мысли не допускал, насколько безумен и жесток этот человек. Никто не замечал его пустых, лишенных эмоций глаз и лживых слов. И лишь Чуя морщился от отвращения. — Не мог бы ты смотреть на меня чуть менее агрессивно? Напрягает, знаешь ли, — Дазай улыбнулся, сцепив руки за спиной. — У тебя глаза на затылке? — буркнул Чуя. Он провел пальцем по пыльной скамье и вновь огляделся. Стекло под ногами хрустело, словно яичная скорлупа. — А здорово было бы, а? Согласись. — Нет, — нетерпеливо ответил Чуя. Осаму пожал плечами и, наклонившись, подобрал тонкое фиолетовое стеклышко с пола. Несколько минут он крутил его меж пальцев, а затем развернулся и принялся разглядывать сквозь него Накахару. Чуя закатил глаза, но промолчал. В церкви не то чтобы стояла жара, но после дубака на улице Осаму наконец перестало трясти, а онемевшие руки вновь начали его слушаться. Холода Дазай не переносил. Глядя на напарника, Чуя вдруг вспомнил, как два года назад Рюноске притащил его домой посреди ночи. Обмороженного, мокрого и без сознания. Два дня его лихорадило, а на третий он открыл глаза. На их обеспокоенные расспросы Дазай флегматично отмахнулся и ляпнул первое, что пришло на ум: «Простите, парни, но я ни черта не помню». Все-то он помнил, по лицу было видно, но почему-то решил солгать. И Чуя настаивать не стал. Хотел утопиться — его проблемы. Однако, что же делал Рюноске в гавани в три ночи, думал он. Акутагава, словно прочитав его мысли, намеренно отвел взгляд, боясь столкнуться с проницательными голубыми глазами. «Ох уж эти влюбленные мальчишки…» Чуя присел на единственную целую скамью и погрузился в раздумья. Он пытался представить это место, когда оно было еще «живым». Тяжелые железные ворота он видел аккуратно выкрашенными в золотистый цвет. Заботливо смазанные маслом петли легко скользят в стороны и, не издав ни звука, приветливо распахиваются, впуская прихожан. Низкие деревянные скамьи выстроены в идеальный ряд. Воскресное утро, люди, тихо приветствующие друг друга, перешептываясь и обмениваясь короткими сплетнями, рассаживаются по местам. А затем входит пастор в скромных одеяниях и начинает свою речь. Вокруг пляшут разноцветные блики от витражных окон, всюду множество горящих свеч и просфор. От своих мыслей хотелось блевать. Чуя ненавидел церкви и прочие места поклонения богу. Религиозных фанатиков и всех верующих он презирал еще больше. Здание определенно было красиво, но с каким удовольствием он лично обратил бы его в прах. Из мыслей Накахару вырвал тихий хруст стекла и шуршание пакета. Он и Дазай одновременно обернулись. У входных ворот стоял невысокий тощий мальчишка, который, едва завидев их, испуганно попятился к выходу. В руках он сжимал прозрачный пакет, внутри которого лежало два гамбургера, картошка фри и банка колы. Его глаза, перепуганные не на шутку, рассеянно заметались. — А на фотографии он кажется старше, — произнес Чуя. Дазай в своей любимой манере пожал плечами и поднялся на ноги, стряхивая с себя пыль. — Будем ловить или дальше обмениваться взглядами? — апатично спросил он. Спустя минуту в дверном проеме появилась еще одна фигура. То была худощавая черноволосая девушка. Выглядела она изрядно утомленной, однако ее взгляд говорил о том, что ради брата она готова бросить вызов хоть всему миру. — Если ты снова купил мне колу вместо чая, то... — произнесла она и, не договорив фразу, замолкла на полуслове. Поза ее стала напряженная, кулаки крепко сжались. Она бегло огляделась, словно продумывала план побега. — К слову, в пакете у него кола, — произнес Дазай и засмеялся. Девушка побежала вперед и закрыла собой младшего брата. Сколько ненависти и усталости излучали ее глаза. Осаму намеренно сделал вид, что не замечает, как мелкий позади пытается незаметно проскользнуть через железные ворота и убежать, пока сестра отвлекает их внимание. Как же он это любил. Давать людям призрачную надежду на спасение, а затем отбирать ее. Он ненавидел тех, кто цеплялся за жизнь, за любую попытку выжить. Сам он давно усвоил один урок. Жизнь не стоит того, чтобы унижаться ради нее. — Мори не получит моего брата, — произнесла она твердым как сталь голосом. Дазай все пытался вспомнить, когда в последний раз видел столько ненависти во взгляде. Она словно собиралась выпотрошить их одной лишь силой мысли. И этот факт Дазая позабавил. Внезапно ее фигура начала размываться в воздухе, а вскоре полностью пропала из виду. — Давай, — кивнул головой Осаму, обращаясь к Накахаре. И в тот же миг тысячи витражных осколков взмыли в воздух и опасно нависли над потолком. Они мелко вибрировали и звенели, объятые красной материей. — Каждый раз одно и то же… — уныло протянул Дазай, скорее обращаясь к самому себе. Скучающе наблюдавший за ними Чуя поднялся со скамьи, опустил руки в карманы и мягко ударил ногой по земле. Резкий всплеск силы больше был похож на ударную волну. Осколки со всей церковной утварью закружились словно в урагане, а затем оглушающе громко ударились о кирпичные стены. Деревянная мебель разлетелась на щепки, поднялось темное густое облако пыли. Откуда-то из-под обломков донесся громкий крик. — Мог бы и помягче с дамой. — Заткнись. Осаму обернулся, пытаясь в этом хаосе зацепить взглядом женское тело. Легкое шевеление под алтарем привлекло его внимание. — Надо догнать пацана, — сказал Накахара. — Нет, — Дазай, перешагивая через осколки и щепки, подошел к едва живой девушке и наклонился над ней. — Лучше не разделяться. Мы все еще ничего не знаем о его способности. Но… — его улыбка больше походила на хищный оскал, — братец ведь не бросит сестру в беде, а? Интересно, как долго он сможет слушать твои крики и продолжать прятаться, словно пугливый кролик? Дазай сел на корточки и нежно коснулся окровавленных дрожащих пальцев девушки. Кожа на ее худых бледных руках во многих местах была содрана. Где-то торчали крохотные стеклянные осколки и виднелись даже костяшки пальцев. Один ее глаз был залит кровью, под вторым была содрана кожа. Он чувствовал, как она дрожит всем телом, чувствовал страх, исходящий от нее волнами. Она с трудом подняла голову и прошептала онемевшими губами. «Беги… Не возвращайся». Дазай, едва разобрав ее речь, поморщился и громко фыркнул. — Ну и к чему был весь этот цирк? Все всегда заканчивается одинаково. Всегда, — произнес он тише. Загибая ее пальцы в обратную сторону, Дазай больше не смотрел на нее, а с каким-то садистским удовольствием слушал тихое и болезненное шипение, которое вскоре переросло в крик. — Посмотрим, сколько еще пальцев мне придется сломать, прежде чем твоему братцу хватит смелости явиться. — Он не появится! Он уже далеко отсюда! — Почему я могу предугадать действия твоего брата лучше, чем ты сама, дура! — зло крикнул Дазай. Чуя вышел на улицу, оставив все «развлечения» напарнику. Он жадно втянул свежий воздух в легкие, борясь с желанием выкурить очередную сигарету. Но больше ему хотелось скорее покончить с заданием и завалиться в любимый бар. Напиться вусмерть, чтобы стереть очередной безумный день из памяти. Снять какую-нибудь девицу на ночь и трахать ее, пока искры не пойдут из глаз. Откуда-то слева, где росла высокая крапива и плющ, он услышал тихий шелест травы. Однако не подал виду и таки потянулся за сигаретами. Спустя минуту перед ним встал их беглец. Напуганный до чертиков, худой, изможденный, с огромными глазами, в точности как у сестры, которые выражали одну лишь печаль. — Я пойду с вами, если вы отпустите мою сестру, — сказал он тонким детским голоском. Чуя смерил мальчика флегматичным взглядом. — И к чему такое самопожертвование? — спросил он. — Она моя сестра. — И все? — А разве этого недостаточно? — удивился он. — Не знаю. Может быть и достаточно, — неуверенно ответил Чуя. Поднявшись с бетонной лестницы, он отбросил в сторону сигарету, которую так и не закурил. Угрюмый взгляд голубых глаз встретился с зелеными детскими. Столь наивными и переполненными призрачной надежды. Чуя подумал, что будь его воля, отпустил бы и пацана, и девчонку. — Просто интерес. Какая у тебя способность? — Показывать истину, — ответил мальчик. Чуя удивленно изогнул бровь, некоторое время раздумывая над его словами. — А конкретнее? — Конкретнее могу лишь показать. — А вот этого не надо, — спокойно произнес Чуя, вновь опускаясь на лестницу. — Твоя сестра внутри. Иди, раз пришел. Мальчик посмотрел на железные двери и закрыл глаза, собираясь с духом. Светлые ресницы подрагивали, меж тонких бровей пролегла морщинка. Простояв так почти минуту, он резко распахнул глаза. Прежде чем сделать шаг вперед, мальчик обернулся через плечо и обратился к Чуе. — Ты хороший. Накахара с горечью улыбнулся. За двадцать три года его впервые кто-то назвал хорошим. И главное кто? Тот, кого он собственными руками почти отправил на плаху. — Ты хороший, — повторил он, возвращая на место соскользнувшую с плеча коричневую подтяжку. — Ведь никто не давал тебе второго шанса, так? — Сопляк, ты надоел, иди уже, — бросил Чуя беззлобно. Он не обратил внимание на прощальное похлопывание по своему плечу и едва заметную синюю вспышку света под маленькой ладошкой.

***

От плотной пелены дыма у Чуи слезились глаза. Складывалось впечатление, словно все посетители клуба одновременно решили устроить курительный марафон. Он почти не видел лица юной особы, которая спаивала его с момента прихода. Постоянно вертелась поблизости, всячески пытаясь обратить на себя его внимание. Музыка била по ушам, раздражала и нервировала. «С каких пор», — пронеслась мысль в голове. Бармен, увидев пустой стакан, тут же потянулся за бутылкой бренди и прыснул новую порцию. Девятую, а может, десятую за вечер. Перед глазами все плыло. Вместо людей он наблюдал размытые цветастые фигуры. Девушка рядом пахла апельсинами. Но не натуральными. Этот запах был едкий и приторно-сладкий. От него чесался нос и кружилась голова. Пьяные люди, плотно прижавшись друг к другу, кривлялись на танцполе. Кто-то, бледный, точно полотно, блевал в декоративную вазу, а кто-то, не стесняясь посторонних, юркнул под стол. — Рыжее пламя твоих волос заставляет пылать и мое сердечко, — произнесла девушка кокетливо и в который раз за вечер бесцеремонно закинула руки на напряженные плечи Накахары. Пальцами аккуратно, ненавязчиво она поглаживала крепкие жилистые руки, улыбаясь ярко красными губами. Вскоре, набравшись смелости, она взобралась на его колени, не обращая внимания на проницательный и негодующий взгляд бармена. Ей было плевать. Чуе тоже было плевать, с кем он сегодня проведет эту ночь. Лишь бы его спутница умела отменно работать языком и задавала мало вопросов. Он бесцеремонно просунул руку под короткие джинсовые шорты и обнаружил, что на ней нет нижнего белья. Но так даже проще. Длинные накахаровские пальцы уверенно ласкали ее прямо за барной стойкой, и она, вцепившись в его плечи и уткнувшись носом в горячую шею, тихо постанывала в нетерпении. — Может, ко мне? — спросил Чуя, улыбаясь от недовольного бурчания бармена. Музыка стала еще громче, отчего они едва могли слышать друг друга. Чуя заметил за собой одну странность — чувствовать себя спокойно в хаосе. Сегодняшний вечер с этой страстной, нетерпеливой особой обещал стать точно таким же. Однако, проснувшись на следующий день рано утром, Чуя не узнал свою комнату.

***

Первое, что увидел Накахара, едва разлепив глаза, — вычурный серебристый потолок с купидонами. Он сонно зевнул, потянулся и вновь уставился на потолок. В висках стрельнула уже привычная от похмелья боль. Чуя не обратил на нее внимания и, приподнявшись на локте, удивленно оглянулся. Первая его мысль была о том, что он пренебрег собственным правилом: никогда не оставаться у девушки на ночь. Он уходил от них поздним вечером, обещая позвонить, либо выскальзывал из спальни сразу после секса. Огромный опыт за плечами научил его тому, что каждую женщину с утра пораньше тянет на откровенные разговоры. Разговоры Чуя не любил. Откровенные — тем более. «Но эту ночь ты определенно провел не у себя дома, болван», — отругал он себя мысленно и сел, свесив босые ноги с кровати. Спина отчего-то побаливала, и он, потянув руку назад, прошелся пальцами по коже и позвонку. Наткнулся на свежие царапины и скривился. Он вспомнил, какой дикой была прошлая ночь, как и девица, которую он подцепил в баре. Неугомонная, болтливая, но чертовски сексуальная. Тут и разодранную в кровь спину было не жалко. Это был единственный раз, когда он пожалел, что не додумался попросить номер телефона сразу. Однако это не отменяло того факта, что он все еще находился у нее дома. — Азуми? — осипшим голосом позвал он и откашлялся. В горле першило. Острая боль вновь ударила в голову. Чуя оглянулся в поиске одежды. Черные брюки и футболка нашлись небрежно брошенными на кафельный пол. Он спрыгнул с кровати и, шлепая босыми ногами, подошел к графину с виски. Осмотрелся, пытаясь отыскать стакан, но так ничего и не нашел. Пришлось пить из горла. Вкуса виски, однако, он не почувствовал. На миг ему почудилось, что купидоны на потолке сменили позу. Тот, что тянул тетиву лука, теперь шарил в пустом колчане. У второго вместо милой доброй улыбки появился зловещий оскал. Чуя выронил графин и ошарашенно прижался спиной к стене. — Твою мать! — вскрикнул он, прыгнув вперед, когда розовая стрела ударила прямо в то место, где он стоял еще секунду назад. Наспех подобрав одежду с пола, он ринулся к двери и резко распахнул ее. — Какого… — захлопнул вновь, обернулся. Третий купидон направил на него стрелу. Второй все еще раздраженно шарил по пустому колчану пухлой рукой и затем захныкал. — Спокойно, дружище, ты еще не проснулся. Вчера ведь ты нажрался, как свинья. Ой как нажрался. Потому все, что ты видишь сейчас, тебе всего лишь… сука! — крикнул он, когда стрела пронзила дверь насквозь, задев щеку и мочку уха. Он быстро отворил дверь, выбежал наружу и погрузился в полный мрак.

***

Накахара шел почти час, может, два, может, три, а может, всего несколько минут. Время, казалось, в этом месте остановилось. Была лишь темнота. Держась за кровоточащую щеку, Чуя молча брел вперед. В голове было пусто. Единственное, что он чувствовал, так это полнейшую растерянность и непонимание происходящего. А что, если та девушка, Азуми, с которой он переспал, была на самом деле эспером, мрачно подумал он, шагая в темноте. Что, если все вокруг не что иное, как простая иллюзия? В этот миг он вспомнил Дазая и усмехнулся. В голове невольно пронеслась фраза, которую тот постоянно повторял, «ненавижу ебаных телепатов». Теперь оно ясно почему. — Тут есть хоть одна чертова лампочка?! — в раздражении крикнул он и тут же вздрогнул. Его голос отдался громким эхом. Внезапно слева от него, на стене, появился огромный портрет, на котором была изображена дама крупного телосложения. В одной руке она держала коричневый веер с красными драконами, а во второй гроздь гнилого винограда. В нем копошились черви и мухи летали вокруг. Женщина с портрета посмотрела на него глумливыми глазами. — Так тебе нужен свет, мой дорогой? — спросила она. Чуя изумленно наклонил голову вбок. — У меня едет крыша или со мной разговаривает портрет… — Как некрасиво! — крикнула она. — Вот невежа! Какой портрет сумеет сделать так? Коридор осветился ярким светом. Привыкшие к темноте глаза заслезились. Чуя много чего хотел спросить, но слова никак не могли выстроиться в цельное предложение. Он то открывал рот, то закрывал. Дверь в спальню испарилась. Возвращаться было некуда. Только идти вперед. — Что это за место? — все-таки спросил он, пытаясь усмирить волну негодования. — Что? — женщина опустила веер, явив собой жуткую картину. Чуя напряженно сглотнул, увидев, что у нее отсутствует нижняя челюсть, а язык болтается словно маятник. — Раз я всего лишь портрет, значит, можно вести себя столь бесцеременно? Почему все красавцы так эгоистичны… — она театрально вздохнула, приложив упитанную ладонь ко лбу. — Простите… мэм… Э-э... — запинаясь, протараторил он. Женщина засмеялась и скрыла жуткое лицо за веером. — Слышал, Грегор? Он назвал меня «мэм»! Справа загорелись еще несколько лампочек, а на стене появился второй портрет. На нем был изображен мужчина в гусарской форме, с пышными усами и тоненькой шпагой в руках. Два чертенка натирали его высокие кожаные сапоги до блеска. Время от времени он хлестал их плетью, либо пинал ногой. Чуя нервно засмеялся и, попятившись, резко отвесил себе звонкую пощечину. Однако Грегор и «женщина с портрета» никуда не подевались. Напротив, они обменялись удивленными взглядами, а гусар так еще и пальцем покрутил у виска. — Он что, больной? — Тш-ш… — одернула она его. — Он может нас услышать. Еще разобидится. — Я вас и так слышу! — огрызнулся Чуя. — Я стою между вами! — Он еще и нервный, — покачал головой Грегор и, замахнувшись плетью, ударил одного из чертят. Тот заскулил и принялся активнее драить сапоги. Чуя переводил взгляд с одного на другого. А затем махнул на них рукой и уверенно пошел вперед. — Обиделся… — услышал он брошенное ему в спину. Около часа он бродил по огромному особняку, пытаясь найти хотя бы одну дверь, которая вывела бы его наружу. Но в какую бы комнату Чуя ни заглядывал, все они были темные и мрачные, с заколоченными окнами. Чуя, зайдя в одну из них, решил отодрать доски и посмотреть, что находится снаружи. Он остановился напротив четырнадцатой по счету двери и толкнул ее. Та отворилась с тихим скрипом. Внутри стоял спертый запах пыли и плесени. На столе, прямо посередине, стояла тусклая свеча с растекшимся воском вокруг. Старые рваные шторы едва держались на гардинах, готовые вот-вот упасть при малейшем прикосновении. На высоких стенах висели жуткие картины, отчего говорливая «мадам» казалась на их фоне самой безобидной. На одной из них были изображены чертята, танцующие у высокого костра. Они были совсем другие, не похожие на тех, что пугливо начищали сапоги гусара до блеска. У этих глаза горели красным, и черные как уголь губы были искажены в безумных усмешках. Чуя не сразу разглядел вертел на костре и обуглившегося человека с яблоком во рту. Чуе показалось, что чертята по-настоящему пляшут. Толкаются и пихаются, пытаясь первыми схватить яблоко во рту человека. Он даже услышал вопль и почувствовал запах горелой кожи. — Бред. Какой же бред… Не верю, — прошептал он. — Тебе все кажется. Он спешно выскочил наружу и не раздумывая толкнул следующую дверь. В нос тут же ударил терпкий запах спирта. На потолке мигали яркие светодиодные лампы. Чуя захлопнул дверь ногой и медленно прошел вперед. На полу валялись окровавленные бинты и скальпель. На длинном железном столе в ряд были разложены отрубленные пальцы. Чуя, потрясенный не на шутку, опустил взгляд, когда между его ног пробежал жирный питбуль, с трудом вскарабкался на стол и начал с аппетитом поедать их, весело виляя коротким хвостом. Оправившись от потрясения, Накахара подошел к столу и за шкирку поднял пса, растерянно дрыгающего короткими лапками. — Кто-то жирно мне намекает, что пора завязывать с алкоголем? — спросил он, обращаясь к собаке. Пес жалобно заскулил, бросил жадный взгляд на недоеденные пальцы и облизнулся. Слюна уже вовсю капала из его рта. — Чуя? — вдруг раздался до боли знакомый голос. И все вокруг затрясло. Накахара выпустил пса и обеими руками вцепился в стол. Комната закружилась и начала размываться. А еще через мгновение его сильно встряхнуло. Он едва не свалился на пол, но чудом сумел удержать равновесие и грязно выругался, так как его способность в этом месте не работала. — Прости, я задремал. Голос принадлежал Осаму. Особняк, в котором он бродил часами, пропал. На его месте Чуя ясно и четко увидел центральный парк Йокогамы. Все было настолько естественно и реалистично, точно он сам находился там же. Однако того быть никак не могло, и Чуя прекрасно это понимал. Теперь его не покидало странное, бредовое чувство, словно он смотрит на мир чужими глазами. — Что, черт возьми, происходит?! — рыкнул он, теряя терпение. Обстановка изменилась снова. Теперь он оказался на цветочном поле, а напротив него сидел Дазай. Чуя впервые увидел его без бинтов. Отросшие густые волосы развевались на ветру, а карие глаза были умиротворенно закрыты. Подставив бледное лицо под теплые солнечные лучи, он печально улыбнулся. — Нам не посчастливилось испытать на себе способность этого поганца. Ты заперт в моем подсознании, Чуя.