Игра в обратном отсчете

      Вечер в сквере у Пале-Рояль был тихим и спокойным. Последние лучи солнца пробивались сквозь листву старых деревьев, окрашивая песчаные дорожки в золотистый цвет. Маринетт пришла на несколько минут раньше и теперь сидела на скамейке, наблюдая, как голуби деловито расхаживают по брусчатке.              Она увидела его приближающимся по дальней аллее. Адриан шел неспеша, руки в карманах темных брюк, и выглядел так же собранно, как всегда. Он подошел и сел на скамейку на почтительном расстоянии, положив локти на колени.              — Привет, — сказал он, глядя перед собой.       — Привет, — ответила Маринетт.              Наступила затянувшаяся пауза. Было слышно, как где-то вдалеке смеются дети, и шуршат шины проезжающих машин.              — Жарко сегодня, — наконец произнес Адриан, все так же изучая узоры на брусчатке.       — Да, — кивнула Маринетт. — Но здесь, в тени, довольно приятно.              Она понимала, насколько смешно и нелепо звучал этот разговор о погоде после всего, что было между ними. Но начинать первой говорить о серьезном ей не хотелось.              — Помнишь, — вдруг сказал Адриан, поднимая на нее взгляд, — Как мы здесь в детстве с Альей и Нино бегали? Кажется, мы тогда играли в салки, и ты залезла на тот памятник, — он кивнул в сторону каменного изваяния в центре сквера, — И отказывалась слезать, пока я не угощу тебя двойной порцией мороженого.              Уголки губ Маринетт дрогнули в легкой улыбке. Она действительно это помнила.              — А ты тогда сказал, что у тебя нет денег, и сделал вид, что уходишь. А я так расстроилась, что чуть не расплакалась. А ты ушел, а вернулся спустя 5 минут с гигантской порцией с тремя шариками.              — И ты тут же слезла, — он тоже улыбнулся, и на его лице на мгновение исчезла привычная напряженность.       — И мы потом все вчетвером ее ели, — закончила она. — И перепачкались все, от ушей до локтей.              Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — не напряженным, а немного ностальгическим. Где-то там, в прошлом, все еще оставались те двое детей, которые умели просто радоваться летнему дню и мороженому.              — Жаль, что все не может оставаться таким простым, — тихо сказала Маринетт, больше сама для себя.       — Да, — согласился Адриан. Его улыбка потухла. — Жаль.              Он перевел взгляд на нее, и его выражение лица стало серьезным.              — Спасибо, что пришла, Мари.       — Давай не будем начинать с благодарностей, — она покачала головой. — Давай просто… поговорим. Как договорились.              Он кивнул и откинулся на спинку скамейки, глядя на проходящую мимо молодую пару, державшуюся за руки. Было видно, что он собирается с мыслями, подбирает слова. Маринетт ждала, чувствуя, как старый, знакомый комок тревоги начинает сжимать ей горло. Но вместе с ним появилось и что-то еще — слабый, едва теплящийся огонек надежды.              Пауза затянулась. Адриан все еще смотрел в сторону уходящей пары, а Маринетт чувствовала, как тот самый огонек надежды начинает потихоньку угасать. Может, это была ошибка — приходить сюда. Может, они просто не умеют разговаривать без упреков и обвинений.              — Помнишь, как мы… — начал он вдруг, и голос его прозвучал как-то непривычно тихо, почти неуверенно. Он обернулся к ней. — Как мы впервые попробовали быть вместе? По-настоящему. Не в детской игре, а всерьез.              Маринетт кивнула, не говоря ни слова. Сердце у нее неожиданно и громко застучало где-то в горле. Она боялась спугнуть этот момент, его редкую откровенность.              — Мне было пятнадцать, — продолжил он, глядя куда-то сквозь нее, в прошлое. — Мы только что получили аттестаты. Все разъезжались на каникулы, а мы с тобой остались в Париже. Мы сидели у меня в комнате, и уже стемнело, и ты рассказывала о том, как будешь поступать в школу дизайна после старших классов.              Он замолчал, и в его глазах появилось что-то теплое, далекое.              — А я смотрел на тебя и думал, что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. И самый страшный человек одновременно. Потому что я дико боялся разбить оба наших сердца.              Маринетт невольно улыбнулась. Она помнила этот вечер. Помнила, как сама сидела, сжимая в руках стакан с лимонадом, и думала примерно то же самое.              — А потом музыка из соседней комнаты вдруг стала тише, — тихо сказала она, подхватывая нить воспоминания. — И ты спросил, не хочу ли я посмотреть на звезды с балкона.              Комната Адриана тонула в сумерках. За окном зажигались огни вечернего Парижа, а по стенам плясали блики от включенного телевизора, где беззвучно двигались персонажи какого-то старого фильма.              Семнадцатилетняя Маринетт сидела на краю его дивана, вертя в руках пустой стакан из-под лимонада. Адриан развалился в кресле напротив, забросив ногу на подлокотник.              — И я думаю, что подам документы в школу Дюперре, — говорила Маринетт, жестикулируя. — Их программа по моде выглядит самой сильной. Конечно, мама хочет, чтобы я пошла в бизнес-школу, но…              — Но ты упрямая, — закончил за нее Адриан, и в уголках его глаз собрались смешинки.              — Я не упрямая! Я… целеустремленная, — парировала она, пытаясь сохранить серьезность, но тоже расплываясь в улыбке.              — Это и есть вежливое название упрямства, — он фыркнул. — Но у тебя получится. У тебя всегда получается то, что ты хочешь.              Внезапно музыка из соседней комнаты, где работала горничная, стала тише. В комнате повисла непривычная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города за окном.              Адриан посмотрел на Маринетт. Прямо посмотрел. И его улыбка постепенно сменилась чем-то более серьезным, более сосредоточенным.              — Хочешь… посмотреть на звезды? — вдруг выпалил он. — С балкона вид лучше.              — Сейчас? — удивилась она. — В городе звезд почти не видно.              — Ну… просто подышим воздухом, — он уже поднялся с кресла и протянул ей руку.              Его ладонь была теплой и немного влажной. Он повел ее к распахнутой балконной двери.              Ночной воздух был прохладным и свежим. Они облокотились о перила, плечом к плечу, глядя на море огней вместо звезд. Он все еще не отпускал ее руку.              — Мари… — его голос прозвучал тише обычного.              — А? — она повернула к нему голову и увидела, что он смотрит на нее с таким выражением, от которого у нее перехватило дыхание.              Он не сказал больше ничего. Он просто медленно, будто боясь спугнуть, наклонился и коснулся ее губ своими.              Это был неловкий, совсем неидеальный поцелуй. Их носы слегка столкнулись, а губы дрожали — и у него, и у нее. Он длился всего пару секунд, но в них поместилась целая вечность.              Когда он отстранился, они оба были красные, как маков цвет, и дышали сбивчиво.              — Извини, — тут же выдохнул он, отводя взгляд. — Я не знаю, почему я это сделал.              — Не извиняйся, — быстро ответила Маринетт, чувствуя, как уши у нее горят огнем. — Мне… Мне понравилось.              Он снова посмотрел на нее, и в его зеленых глазах вспыхнула надежда.              — Правда?              — Правда.              Он сжал ее руку чуть сильнее.              — Значит… значит, так можно? — он снова стал похож на того мальчишку, который когда-то отбирал у нее куклу, только теперь в его взгляде была не досада, а робость.              — Можно, — кивнула Маринетт, и ее лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке.              — Тогда… давай попробуем? — предложил он. — Встречаться. Никому не будем говорить. Пока. Пусть это будет нашей тайной.              — Нашей тайной, — согласилась она, кивая. — До тех пор, пока мы не будем уверены, что… это надолго.              Он улыбнулся в ответ, и в этот момент они оба были просто двумя счастливыми подростками, стоящими на пороге чего-то нового и прекрасного, абсолютно уверенными, что уж у них-то все получится совсем не так, как у других.              — Глупо, да? В семнадцать лет планировать «надолго».              — Не глупо, — возразила Маринетт. — Это было… мило. Как в кино. Тайные встречи, украдкой подмигивания в школе, смс-ки, когда все уже спали.              — Да, — согласился он. — Сначала это было похоже на кино.              Он замолчал, и по его лицу она поняла, что приятная часть воспоминаний закончилась. Сейчас начнется то, что привело их сюда, на эту скамейку, спустя столько лет. Предвкушение чего-то тяжелого сжало ей грудь.              — Мы были такими идиотами, — тихо произнес Адриан, все так же глядя в пустоту перед собой. — Думали, что секретность и какие-то глупые правила спасут нас от самих себя.              Маринетт молча кивнула. Да, они были идиотами. Но в тот вечер на балконе это не имело никакого значения.              В сквере окончательно стемнело. Фонари зажглись, отбрасывая на дорожки длинные тени. Маринетт провела рукой по прохладному дереву скамейки, возвращаясь мыслями из того далекого балкона в сегодняшний вечер.              — Сначала было действительно здорово, — тихо сказала она. — Помнишь, как мы обменивались записками в школе? Ты подкладывал их мне в учебник по экономике.              Уголки губ Адриана дрогнули в подобии улыбки.              — А ты отвечала мне шифром, который мы придумали в десять лет. Я потом пол-урока сидел и расшифровывал.              — Потому что боялась, что Алья увидит и начнет расспрашивать, — добавила Маринетт. — А я врать ей не умела.              Они снова замолчали, но теперь это молчание было наполнено призраками их юности — украдкой брошенными взглядами в школьном коридоре, случайными прикосновениями к рукам, смехом, который был понятен только им двоим.              — А потом что-то пошло не так, — продолжила Маринетт, и ее голос стал серьезнее. — Мы перестали понимать, что делать дальше. Тайные встречи стали… не такими веселыми.              Адриан тяжело вздохнул.              — Я помню. Мы шли на свидание, и я заранее продумывал, о чем мы будем говорить. Боялся сказать что-то не то. С тобой было сложно.              — Со мной? — Маринетт посмотрела на него с удивлением. — Это ты стал закрываться! Я спрашивала, как твои дела, а ты отмахивался и переводил разговор на какую-нибудь ерунду. Я думала, ты просто тянешь время, пока не надоест.              — Я не тянул время! — он наконец повернулся к ней, и в его глазах читалось настоящее недоумение. — Я просто… не знал, как вести себя с тобой по-другому. Мы всегда были друзьями, всегда друг друга дразнили. А тут вдруг… Не знал, как быть просто парнем, который нравится девушке. Боялся показаться сентиментальным или глупым.              Маринетт смотрела на него, и кусочки пазла в ее голове начинали складываться по-новому. Все эти годы она думала, что он просто охладел к ней.              — И я тоже боялась, — призналась она. — Боялась, что если покажу, как ты мне важен, ты воспользуешься этим. Мы оба играли в эту игру, даже не понимая правил.              — Да, — согласился он, снова отводя взгляд. — И в итоге проиграли. Еще до того, как кто-либо успел что-то понять. Я предложил тогда взять паузу, а потом выпускной, за который я не мог тебя простить.       — Ты не мог простить? Я ничего не должна была тебе еще с момента, как ты сказал, что нам не стоит видеться какое-то время, а потом сам ходил и контролировал мою жизнь. Адриан, определись уже, у тебя плохо получилось сделать это раньше — так сделай сейчас.              Он сжал руки в кулаки на коленях.              — Самое глупое, что я скучал по тебе даже тогда, когда мы были вместе. Потому что это была не ты. И это был не я. Мы пытались быть кем-то другим, мне кажется, что мы до сих пор пытаемся быть.              Ночь сгущалась, и в сквере стало по-настоящему прохладно. Маринетт едва заметно вздрогнула, и Адриан это заметил. Он молча снял свой темный пиджак и протянул ей.              — Надень, — сказал он, и в его голосе снова появились деловые нотки, но в глазах читалась забота.       Маринетт хотела отказаться, но ветер снова пробежался по ее рукам, заставив передумать.       — Спасибо, — пробормотала она, принимая пиджак.              Ткань была мягкой и еще хранила тепло его тела. Она накинула пиджак на плечи, и он оказался на удивление кстати.              — Мы так и не смогли поговорить тогда, — сказала она, запахивая полы пиджака. — Вместо этого мы просто… перестали встречаться. Помнишь? Никаких громких ссор, никаких объяснений. Просто в один день ты не написал, а я не стала тебе звонить. И на следующий день тоже. И так прошла неделя.              — Помню, — голос Адриана прозвучал хрипло. — Я каждый день брал телефон в руки, чтобы написать тебе. Придумывал какие-то глупые поводы. «Привет, ты не знаешь, что нам задали по истории?» или «Видел сегодня кота, похожего на того, что ты рисовала». Но так и не отправлял.              — Почему? — наконец спросила Маринетт, поворачиваясь к нему. Она ждала этого ответа годами. — Почему ты просто не написал?              Он долго молчал, собираясь с мыслями.              — Потому что боялся твоего ответа. Или… отсутствия ответа. Мне казалось, что если я напишу, а ты проигнорируешь… это будет окончательным приговором. А пока я не писал, оставалась какая-то надежда. Или просто иллюзия.              — Я думала, ты просто передумал, — прошептала Маринетт. — Что ты понял, что я не такая, как ты представлял. Что я слишком шумная, слишком эмоциональная, слишком обычная для тебя. Ты же был сыном Габриэля Агреста, великой моделью в свои семнадцать. Кем ты там еще был.              Адриан резко покачал головой.              — Нет. Ничего подобного. Ты всегда была необыкновенной. Именно поэтому было так страшно. Я испугался, что не смогу быть тем, кем ты заслуживаешь быть. И решил, что лучше тихо уйти, чем в итоге тебя разочаровать.              Он посмотрел на нее, и в его глазах читалась та самая юношеская неуверенность, которую он так тщательно скрывал все эти годы.              — Это был самый большой провал в моей жизни, Мари. Не какой-то там бизнес. А то, что я струсил и сбежал, даже не попытавшись по-настояшению разобраться в том, что происходит между нами.              Он посмотрел на часы и медленно поднялся.       — Мне пора. Утром раннее совещание.              Маринетт тоже встала, чувствуя внезапную пустоту от того, что разговор прервался.       — Да, конечно.              Он постоял еще мгновение, как будто что-то хочет сказать, но просто кивнул.       — До свидания, Маринетт.       — Пока, Адриан.              Она смотрела, как он уходит по аллее, его силуэт постепенно растворялся в темноте. Только когда он скрылся из виду, она поняла, что все еще накинула его пиджак. Забыла отдать.              Маринетт тронула рукав, потом поднесла воротник к лицу. От ткани пахло его одеколоном — легким, знакомым запахом, который она не чувствовала так близко много лет. Она не стала его снимать, а лишь плотнее запахнула полы, развернулась и пошла в сторону своего дома, унося с собой этот нечаянный трофей и целый рой новых, неспокойных мыслей.              Адриан шел по пустынным вечерним улицам, засунув руки в карманы. Воздух показался ему холоднее без пиджака. Он чувствовал странную пустоту — не физическую, а какую-то внутреннюю. Разговор, которого он так долго избегал, наконец состоялся, и оказалось, это не принесло ни облегчения, ни ясности.              Он остановился у светофора, хотя машин поблизости не было. В голове звучали ее слова: «Я думала, ты просто передумал». Он никогда не передумывал. Он просто испугался. И эта трусость стоила им лет молчания и непонятной войны.              Светофор переключился на зеленый. Он не двинулся с места.              Где-то там сейчас шла Маринетт, закутавшись в его пиджак. Эта мысль почему-то заставила его улыбнуться. Не торжествующе, а с какой-то странной нежностью. Может быть, впервые за много лет он почувствовал что-то настоящее, без игр и масок.              Он достал телефон. Большой палец привычно нашел ее номер в списке контактов. Он так часто просматривал его за эти годы, но так ни разу и не позвонил.              Он начал набирать сообщение. «Забыл сказать…» Стер. «Ты не вернешь…» Стер снова.              В итоге он написал просто: «Пиджак тебе к лицу».              Он послал сообщение, не дав себе времени передумать, и снова засунул телефон в карман. Теперь он чувствовал не пустоту, а легкое, почти неуловимое волнение. Как в семнадцать лет, когда он посылал ей эти глупые зашифрованные записки.              Он наконец перешел улицу и зашагал быстрее. Ночь больше не казалась такой холодной. Где-то в городе сейчас была она. И на ней была его вещь. И у него в телефоне лежало сообщение, которое могло стать началом чего-то нового. Или концом чего-то старого. Но в любом случае — это было важно.