Упокой свою душу во сне

meori apeu da

— С правой стороны! — он задыхается, он пытается вырвать крик в глушащей тишине. — Там шкаф! Помнишь?! — в черной тишине ничего не слышно. — Иди к нему быстрее! Быстрее! — всепоглощающая тишина похищает воздух. — Если ты останешься на этом же месте, где стоишь, он быстро тебя заметит! Ты умрешь! Поломанная ознобом голова поворачивается на хруст двери, который подписал соглашение со всепроникающей тишиной. "Не дыши!" — мысли бьются в истерике, тело неподвижно дрожит каждым куском. Его шаги чернеющим эхом пробираются к еще бьющемуся сердцу низшего. Они ближе, ближе, все ближе и ближе. А он так вымотан потерей энергожидкости, своей крови. Когтистый страх все сильнее и сильнее сжимает глотку костлявыми пальцами. Если Он сейчас найдет его... Если услышит дыхание... Если заденет рукой в кромешной для Западного тьме... Почему умирать так страшно, даже если никогда еще не видел смерть? Темнота. Темнота расплывается в ехидной полуулыбке, беря за руку тишину. Два потрошащих врага, созданных Им. Им - хозяином этих теряющих энергожидкость низших. Темнота вырывает глаза, но только не Ему. Он видит лучше. Он развит более. Он может владеть существами ниже, он может распоряжаться ими. Чужое пылающее дыхание всполохами огня выжигает лицо. Западный преодолевает с большей силой жгущую боль, чтобы поднять руки и закрыть лицо в нелепой попытке защититься, создать иллюзию защиты, отгородиться морально от ужаса ножевых ран, от гуляющей рядом смерти, от самого страшного существа на этой планете... — Застыл прямо посреди комнаты? Умно, — скользкий смех вваливается в уши!Бестелесным ядом сводят судороги! Темнота. Убивает нехуже ранений, которые он получает за каждый проигрыш в этой извращенной игры в прятки. Где он? Ничего не видно. Не слышно. Он только чувствует, как энергожидкость стекает по его обнаженным рукам, чувствует, как лежит на ледяном полу, чувствует боль в каждой клетке своего кричащего от ужаса тела. Почему, опять очнувшись, он каждый раз открывает глаза, надеясь увидеть что-то кроме матового черного полотна, повисшего на ресницах? Спрятаться. Нужно где-нибудь спрятаться. Он все еще способен понимать это. Но одно-единственное движение рукой обездвиживает все тело. Сводящий с ума *зачеркнуто* разрезающий полотно крик умирает нерожденным, губами корчась в муках. Нельзя, недопустимо, немыслимо. Подняться. Подняться и нащупывать мнимое спасение. Нащупывать. Несколько попыток, сто попыток, тысячи попыток, сливающихся в разрозненные потоки боли... Тысячи попыток, миллион попыток, миллиард попыток не закричать... Почему он так сильно проигрывает сегодня, если раньше у него получалось терять намного меньше энергожидкости? Темнота бьет в глаза. Темнота бездушно рвет порезы. Низший ползком шарит руками, пальцами видя, что он в туалетной комнате. Он понимает, что отсюда нужно бежать — здесь совсем нет прикрытий. Он добирается до двери. Открывает ее. Высовывает голову. И слышит громыхающие искрящиеся шаги, вызывающие панику, сотрясающую все его изрезанное тело. Выход, где выход? Здесь нет выхода? Почему его мышление отказывается работать? Шаги визгляво точат тишину. Лезвие ножа уже распространяет свой черный холод. Он вдруг что-то резко понимает. Изо всех хилых сил поднимается и выдергивает решетку вентиляции, ломая окружающие его объекты. Какофония звуков разрушения делает свободным, окрыляет, возвышает, и он чувствует, как изрезанные силы тянутся друг к другу, и он делает рывок, начиная ползти вперед, и рукой прощупывает стенки. Почему он все еще верит, что у него есть шанс спастись? Грохот. Грохот падения лишь на секунду кажется приятным. Он растягивает все раны Западного одновременно, и крик, недопустимый бесцветный крик окунает в безумие разрезает черное полотно. Как только стоны становится возможным сдержать и дыхание решает пока что остаться с ним, он замирает в неподвижной боли и вслушивается, вслушивается, едва ловя звуки из-за безумных пульсаций внутри. Высший же не выпрыгнет из темноты прямо сейчас, пугая до тремора и отбирая энергожидкость? Голос. Он опять слышит голос и инстинктивно сжимается. Жизнь в его груди останавливается, чтобы не быть отобранной вовсе. Низший ждет боли, ждет тепло прозрачных потоков. Он ждет конца, потому что понимает, что новая рана окажется последней. Но не осознает, что звук этого голоса не заключал сделку с тишиной. Низший поднимает голову и думает, и связывает догадки, и цепляется за мысли, и пытается вернуть способность воспринимать. Почему этот голос в его голове совсем не похож на голос его высшего?